Фартовый - Дмитрий Шимохин

спине светили голым, синим от холода телом. На ногах — чудовищные, разваливающиеся опорки, подвязанные веревками, чтобы не сваливались. Как он в них бегал — загадка природы.

«В приюте надо пошарить, — подумал я. — Там на складе, где старье свалено, наверняка найдется что-то его размера. Штаны, рубаха… Хоть на человека станет похож. А то идет пугало огородное, люди шарахаются».

— Слышь, Яська, — спросил я. — Ты когда горячее ел в последний раз?

Паренек поднял на меня удивленные глаза. Вопрос застал его врасплох. Он наморщил лоб, вспоминая, и от этого его лицо снова стало старым и морщинистым.

— Голячее-то? — переспросил он, шепелявя. — Ну… На Пасху, касысь. У Семеновского моста богомольсы кашу лаздавали да чаю клуску налили. Сладкого!

— На Пасху… — повторил я, чувствуя, как внутри шевельнулась глухая злость на этот мир. Сейчас был октябрь. Полгода человек жил на объедках.

— Ясно, — буркнул я. — Значит, сегодня у тебя снова Пасха будет. Со мной пойдешь в приют, приоденем и накормим.

Яська сглотнул, и кадык на его тонкой шее дернулся. Он ничего не сказал.

— Все, разбегаемся пока, — скомандовал я, глядя на Кота и Упыря. — К немке сходите, посмотрите, может, окна вставила.

Кот и Упырь переглянулись, но уходить не спешили.

— Сень, — подал голос Упырь, обычно безучастный ко всему. — Мы это… В приют зайти хотели.

— Куда?

— Ну, к Сивому. — Упырь почесал нос. — Проведать бы надо. Как он там, оклемался ли? Живой ли?

— Да и я зайду, — поддакнул Кот, пряча глаза и смущенно теребя козырек картуза. — У меня там… табачку ему отсыпать хотел. Скучно ж лежать бревном.

Я усмехнулся. Ишь ты, банда. Семья. Волчата, а человеческого не растеряли. Переживают.

— Ну, раз табачку… — Я махнул рукой. — Валяйте.

Васян оттолкнул ялик веслом, лодка скользнула по темной воде. Мы же двинулись в сторону Садовой. Яська семенил рядом, стараясь держаться поближе ко мне, словно боялся, что я передумаю и прогоню.

Мы подошли к воротам приюта.

Ипатьич мел двор, при виде меня он кивнул, а глядя на остальных, скривился.

Мы ввалились на кухню всей гурьбой. У огромной печи, разрумянившаяся от жара, командовала парадом Даша.

Увидев нас, грязных, мокрых, оставляющих черные следы на свежевыскобленных досках, замерла с ухватом в руках.

Она уперла руки в бока и строго глянула.

— Сеня, — сказала тихо, но так, что Кот за моей спиной сразу перестал шаркать. — Ты крест нательный потерял или совесть? Мы же только пол надраили.

Она покачала головой, сдувая со лба выбившуюся прядь.

— Не серчай, Дашутка. — Я примирительно поднял руки. — Виноваты, каемся. Маковой росинки во рту не было. Животы к хребту прилипли.

Она вздохнула, опуская ухват.

— Бедняжки… — фыркнула, но в глазах мелькнула теплая искорка. — Ладно уж. Садитесь только не за стол, а вон там, на лавку у входа, я подстелю. Каша с завтрака осталась. И хлеба горбушку найду.

Через пять минут каждый в руках держал по миске с кашей и кружке с кипятком.

Я вдруг заметил неладное. Яська держал ложку правой рукой, а левую странно поджимал, стараясь не светить ею. Но, когда он потянулся за хлебом, рукав его гнилого зипуна задрался. Я перехватил его запястье.

— А это что такое?

Яська дернулся, попытался вырвать руку, но я держал крепко. Зрелище оказалось не для слабонервных. Пальцы — мизинец и безымянный — были темно-багровыми, распухшими, кое-где кожа лопнула и из-под нее сочилась сукровица. Ногтей на них почти не было. От руки шел тяжелый, сладковатый запах гнили.

— Отморозил? — спросил я жестко.

— Ага… — прошепелявил Яська, перестав жевать. — Еще зимой, в клащенские молозы. На папелти стоял… Оно то болит, то не болит.

— Гниет оно у тебя, дурень, — констатировал я. — Гангрена начнется — по локоть оттяпают. Надо Блюму показать, срочно. Пусть чистит и мажет. А то скопытишься.

Яська испуганно замотал головой, прижимая больную руку к груди.

— Не надо, Сень! Не надо лекаля!

— Это еще почему? Жить надоело?

— Так подают лучсе! — выпалил он. — Налод жалостливый. Как увидят луку такую, слазу копейку кидают. А если вылечу — кто ж подаст? Сказут — здоловый лоб, иди лаботай!

Я вздохнул. Логика профессионального нищего. Увечье — это капитал. Инструмент заработка.

— Дурак ты, Яська, — сказал я спокойно, но весомо. — Забудь про паперть. Не придется тебе больше там стоять и сопли морозить. К делу мы тебя приставим. К настоящему.

Тот замер, недоверчиво глядя на меня.

— К какому-такому делу-то?

— К прибыльному. Но для него руки нужны. Ловкие, цепкие. И здоровые. — Я наклонился к нему через стол. — Ты сам посуди, голова садовая. Ежели у тебя рука отгниет, или культя останется — ты как народ щипать будешь? Или форточку открывать? Чем за карниз держаться станешь? Зубами?

До него начало доходить. В глазах мелькнуло понимание. Одно дело, милостыню культей просить, и совсем другое — работать по специальности, где пальцы — это все.

— Понял? — спросил я.

— Понял… — тихо кивнул он. — Ладно, плавда твоя. Давай своего лекаля, Сенька!

Доев, мы поставили посуду на лавку, и я во весь голос заговорил:

— Спасибо, хозяюшки! Накормили досыта.

— Спасибо, — тут же донеслось и от Яськи.

— Ну а мы, — я повернулся к Коту и Упырю, — делом займемся. Пошли наверх.

Черех кладовку мы поднялись по скрипучей лестнице на самый верх, под крышу. Чердак приюта был огромным, темным и пыльным. Сквозь слуховые окна пробивались лучи света, в которых плясали пылинки. Пахло сухим деревом и голубиным пометом. В углу валялся какой-то хлам: сломанные стулья, старые рамы, тряпье.

Я прошелся по гулким доскам, оценивая пространство.

— Вот что, братва, — сказал я, обводя рукой помещение. — Скоро зима, надо переезжать из сарая. Здесь обоснуемся. Сухо, тепло — труба от печи как раз здесь проходит. Места — хоть танцуй.

Кот пнул какую-то рухлядь.

Я подошел к люку, через который мы поднялись из коридора приюта.

— Этот ход досками забьем, — решил я. — Наглухо. Чтоб из приюта сюда хода не было. А вон там, — я указал на другую лестницу, — другой ход в переулок. Отдельный. Чтоб мы сами по себе, а приют