Фартовый - Дмитрий Шимохин

Мы погрузились в ялик.

Васян, как самый здоровый, сел на весла. Лодка осела, но держала уверенно.

— Навались!

Ялик заскользил по серой, маслянистой воде. Утренний Петербург с воды выглядел мрачно и величественно. Гранитные набережные, темные громады доходных домов, редкие газовые фонари, доживающие последние минуты перед рассветом. Мы прошли по Неве, свернули в Фонтанку, а оттуда — в Крюков канал. Гребли молча, зло. Холодный речной ветер выдувал остатки сна, настраивая на нужный лад.

Когда мы подошли к Никольской площади, уже совсем рассвело. Собор открылся внезапно и ошеломил своим великолепием. Огромный, небесно-голубой, с белыми колоннами и золотыми куполами, он парил над городом, отражаясь в темной воде канала. Чуть поодаль, острой иглой пронзая низкое небо, высилась знаменитая колокольня. Красота. Вот только у подножия этой красоты творилось безобразие.

Мы причалили у гранитного спуска, недалеко от моста. Шмыгу оставили приглядывать за яликом, а то сопрут еще.

Народ уже стекался к литургии. Богомольные старушки в черном, чиновники с портфелями, сонные приказчики, офицеры в шинелях — пестрая толпа текла в широкие двери храма под гулкий, басовитый звон колоколов.

Но нас интересовал не храм, а паперть. Там у самого входа, где обычно сидят тихие калеки и юродивые, сегодня было шумно и тесно. Прямо на ступенях, перекрывая проход и хватая прихожан за полы одеж, расположилась целая труппа. Несколько баб в платках выли в голос, тыча в лица прохожим грязных детей.

— Погорельцы мы! — голосила одна, дородная тетка с красным лицом. — С Ямбургского уезду! Все сгорело, все дотла! Коровка-кормилица, изба, скарб! Подайте, православные, Христа ради!

А чуть поодаль, оттирая плечами настоящих нищих, стояли крепкие парни в армяках и картузах, надвинутых на глаза.

Я увидел, как один из них, рыжий детина, грубо толкнул в плечо местного старика-калеку на костылях, пытавшегося протянуть руку за копейкой.

— Пшел отседова, гниль! — прошипел он. — Занято тут!

Прыщ, вынырнувший из-за тумбы, дернул меня за рукав.

— Они, Сень! Вон те, в армяках! А бабы эти с ними.

Я кивнул. Схема старая: гастролеры. Нахрапом занять хлебное место, собрать сливки и свалить. Мой взгляд зацепился за того самого калеку на костылях, которого шуганул рыжий. Он сидел в стороне у самой стены, прижимая к лицу грязную тряпицу, сквозь которую проступало темное пятно крови.

— Ждите здесь, — бросил я парням. Подошел и присел перед стариком на корточки.

— Что случилось, отец? — спросил я негромко. — Кто тебя обидел?

Старик отнял тряпку от лица. Губа разбита, из носа течет юшка.

— Да вот… — прошамкал он. — Ироды эти… Пожарники понаехали вчерась. Говорят, неча тут стоять, наше место теперича. Пнули, костыль выбили… А я ж тут, сынок, десять годков стою… Меня и батюшка знает…

Он сплюнул розовую слюну и зашептал, озираясь:

— Ты их не слушай, что они там воют. Не погорельцы они. Бумага у них — липа, печать там курицей мазана. Вон того видишь? Патлатого, что у колонны семечки лузгает? Морда еще вытянутая, чисто лошадиная… Это Сенька Лошадь, с Охты. Конокрадом был, пока ему хребет не перетянули. А баба та, что громче всех голосит, — Манька Косоротая, девка кабацкая с Лиговки. А теперича, ишь ты, святая страдалица!

Вдруг старик дернулся и схватил меня за рукав:

— Гляди! Гляди, ироды чего творят! Вон, Яську нашего забижают!

Я резко обернулся. Чуть в стороне один из пожарных — здоровый лоб в овчинном тулупе — ухватил за шиворот мелкого пацаненка.

— Я те сказал, гнида, вали отседова! — рыкнул верзила и с размаху отвесил пацану тяжелую оплеуху. Яська взвыл, а амбал встряхнул его, как щенка: — Тут теперь наша земля!

Мне стало все ясно.

Если полезем в лобовую, нас просто задавят. Нет, честная драка для дураков. Нам нужна победа, а не синяки.

Я медленно поднялся, сунул руки в карманы, нащупывая холодный свинец. Вернулся к своим. Васян, Кот, Упырь и Спица ждали, сжимая кулаки.

— Видели? — сухо спросил я.

— Видели, — прорычал Васян. — Пойдем, намнем им бока, Сень?

— Намнем, — кивнул я. — Не спешите. Врага надо брать хитростью. Сбить с толку, разделить, а потом гасить поодиночке. Слушайте сюда…

Спустя три минуты мы отошли за угол собора, туда, где массивная ограда отбрасывала густую тень, скрывая нас от глаз толпы. Место было идеальное — глухой закуток, куда благочестивые прихожане не заглядывали.

Я повернулся к Прыщу. Малец переминался с ноги на ногу, шмыгая носом, но в глазах горел злой огонек мщения.

— Ваш выход, — сказал я тихо. — Задача простая. Подходите, кидаете в них камнем или грязью. Орете погромче, дразните. Как только они дернутся за вами — рвите когти сюда. Только не всей толпой их тащите, а одного–двоих. Понял?

— Понял, Сень, — кивнул Прыщ. — Я им сейчас устрою погорельцев.

И ватага мелких, подобрав с земли по увесистому булыжнику, рванула к паперти. Мы вжались в стены.

Секунда. Другая. С паперти донесся звонкий, наглый детский крик:

— Эй, вы! Рвань огородная! Лошадиные морды!

Раздался глухой удар камня о дерево или чью-то спину.

— А ну валите отсюда, пока целы! — визжал Прыщ. — Погорельцы липовые! Вшивые!

Тут же раздался грубый, ревущий бас:

— Ах ты ж, крысеныш! Ну все, хана тебе! Стоять, гнида! Уши оторву!

Топот маленьких ног застучал по брусчатке, приближаясь к нам.

— Бежим! — орал Прыщ. — Они гонятся!

Из-за угла пулей вылетели наши мелкие, пронеслись мимо и юркнули за дальние выступы фундамента. А следом, тяжело топая сапогами, вылетели двое. Первым, размахивая кулачищами, несся тот самый патлатый — Сенька Лошадь. Лицо его перекосило от ярости, длинные волосы растрепались. За ним, пыхтя, бежал еще один пожарник: коренастый, в рыжем зипуне.

— Куда вы, сучата… — прохрипел Лошадь, влетая в наш закуток.

И тут он замер.

Справа, как гора, навис Васян. Слева оскалился Кот.

Лошадь осекся. Напарник врезался ему в спину, затормозив. В глазах патлатого мелькнуло сначала недоумение, потом понимание, что это не случайные прохожие, и, наконец, животный страх.

— Э… вы че, мужики? — сипло спросил он, пятясь. — Мы тут это…

— А мы то, — глухо бросил я. — Пришли помочь погорельцам догореть. Разговоры кончились. Бей! — рявкнул я.

Васян с ревом, похожим на медвежий рык, бросился на