Ван-Ван из Чайны 5 - Павел Смолин

Китай, понятное дело, страна варварская, и плевать, что там местами уже XXII век натуральный в плане технологий. А еще мировая фабрика, да. Ходит такой белый цивилизованный человек по провонявшему мочой и засранному всякими арабами Парижу в китайских шмотках, да через сделанный в Китае смартфон в китайский же Тик-Ток снимает видосик о том, что за пределами Европы этакие дикие джунгли, населенные без пяти минут обезьянами, а сидящий в Пекинской кафешке, где клиентов обслуживают роботы, китаец на этот видос с удивлением смотрит.

Даже болячка психологическая специальная в Азии завелась. Зародилась в Японии, но теперь по всему региону расползлась — едет в Европу азиат, и возвращается в жесточайшей депрессии, охренев от того, насколько в «прекрасном цветущем саду» убого по сравнению с варварским домом. Было бы смешно, если бы не было так грустно.

Сижу на почетной трибуне. Не самой главной, где русский Президент и наш Председатель с любящим такие компании Президентом Белоруссии, а на соседней, со своим «куратором» из нашего посольства справа и русским Министром спорта слева. Вокруг сидят старенькие ветераны, на своих плечах пронесшие тяжеленный груз великой победы в Великой Отечественной войне. Часть — с Азиатских фронтов, помогали Китай от японских нацистов освобождать, и за это им спасибо.

Площадь наполнена низким, плотным гулом. Стыдливо и бессмысленно прикрытый баннерами Мавзолей Владимира Ильича вызывает удивление — ну всем же уже понятно, что возврата к коммунизму не будет, ну зачем вот так вот делать? Вообще-то некоторые из сидящих здесь стариков штандарты немецкие к этому самому Мавзолею бросали, а на нем стоял товарищ Сталин.

— Прохладно после Майями-то? — задал мне Министр шуточный вопрос.

Олег Васильевич Матыцин высокий, седой, коротко стриженый поджарый мужик со строгим лицом. В свое время был Мастером спорта СССР по настольному теннису, после — Заслуженным тренером СССР, а после сделал отличную политическую карьеру.

— Там солнце, море и хард-корт, а здесь — камень и история. Совсем другое, — с улыбкой ответил я.

— И видят тебя здесь не как теннисиста, — добавил он.

— Понимаю, Олег Васильевич, — кивнул я. — Как сигнал и как ресурс.

— И как мостик, — добавил он. — Спорт — последняя территория, где еще можно хоть как-то с партнерами с той стороны, — кивнул на Запад. — Разговаривать.

— Под нейтральным флагом разговаривать, — поморщился я. — Но вы правы — худой мир лучше доброй ссоры.

Парад начался, курсанты ритмично вбивали каблуки в древние камни, а мы продолжили тихонько разговаривать:

— Как твоя семья, Ван?

— Отлично, Катя уже почти не плачет от новостей, — ответил я. — Привыкла. Детки растут здоровыми, умненькими и крепкими.

— Слава Богу, — улыбнулся он и посерьезнел. — Говорят, что человек быстро привыкает к хорошему, но в другую сторону тоже работает.

— Если бы не работало, человечество бы до этих времен не дожило, — согласился я.

— А сам ты как? — спросил министр. — Даже не представляю, как на тебя давят из-за того, что ты неприятную правду из раза в раз озвучиваешь.

— Да я знал, на что иду, — пожал я плечами. — Первые недели пришлось персонал который за соцсетками моими следит на круглосуточный режим работы перевести, в три смены, чтобы всех промытых придурков забанить. Сейчас нормально — «отменить» топового теннисиста планеты активисты не смогли, я очень большие рейтинги и бабки приношу. Капитализм как будто засбоил, вон сколько компаний себе в колено во славу несчастных ни в чем конечно не виноватых хохлов стрельнуло. Зато кто остался в России деньги рубят с удвоенной силой. Бургер Кинг, например.

— Вредно фастфуд есть, но народу нравится, — заметил министр.

— В магазинах не лучше, — парировал я. — Девять десятых продуктов ничего общего со здоровым питанием не имеет.

— Все зависит от самого человека, — нейтрально ответил он.

— Так, — согласился я.

Камера около трибуны ожила и проехалась объективом по нам, пришлось прервать разговор и немного посидеть с протокольной рожей, глядя на технику.

— Кто бы там что не говорил, знай — Россия тебя любит, Ван, — без нужды подбодрил меня министр. — А те наши граждане, что подверглись вражеской пропаганде… Не обращай на них внимания. Они привыкли видеть мир в черных тонах. Главное для них — ненависть, и они настолько погрязли в ней, что уже не могут иначе.

— Я понимаю, Олег Васильевич, — улыбнулся я. — Я на главной передаче вашей же совсем недавно сидел, что это как не величайший знак любви вашей страны ко мне?

Занятно было посмотреть на «Голубой огонек» так сказать изнутри. Отличные профессионалы на «первой кнопке» работают, механизм рабочий отладили настолько, что ни единого «затупа» во время съемок не случилось. И я рад, что прописал в условиях нахождение подальше от списка определенных артистов, которые десятилетиями торговали рожами из телека, а потом внезапно оказалось, что тех, кто дал им славу, деньги и любовь, они всей душой презирают.

Ну колхозники совковые, что с них взять.

Глава 21

Короткое, но жаркое сибирское лето превратило Красноярск с окрестностями в раскаленный ад, но кондиционеры в коттеджике трудились на славу, поэтому лежать на диване в гостиной перед телеком было приятно.

— Я считаю себя самым большим фанатом Ксяоме во всем мире! — самодовольно вещал из телевизора сидящий напротив ведущей чувак, одетый в синий спортивный костюм полугодовалой давности коллаборации «Анта-Ксяоме». — Просыпаясь, я при помощи голосовых команд включаю кофеварку «Ксяоме» и иду ванную, где меня встречают дозаторы зубной пасты и мыла «Ксяоме». Они с сенсорами, и это очень круто! Затем я одеваюсь в костюм «Ксяоме», — указал на себя. — И спускаюсь в гараж, где сажусь в свой люксовый электроспорткар «Ксяоме». И, конечно, все это сопровождаю активным использованием флагманского смартфона «Ксяоме», который меняю на актуальный каждые полгода! Пока я на работе, мой робот-пылесос «Ксяоме» убирает дом…

— Смотрите какой, полностью пожран экосистемой! — обратил я внимание зашедшей в гостиную тещи на телек.

— Опять на диване лежишь, хоть бы по дому чего сделал, — брякнула Лидия Геннадьевна.

— Чего-нибудь по дому сделать я всегда не прочь, — ответил я. — Но за что