Год урожая 1 - Константин Градов

class="p1">Подготовка — за три недели до сева — шла непрерывно. Ритм: четыре утра — подъём, к пяти — в правлении (планёрка — десять минут, без чая, без разговоров: задачи на день, проблемы, решения, разошлись). К шести — на полях. До десяти вечера — на полях. В одиннадцать — дома. Сон — пять часов. Повторить.

Я жил в этом ритме — как дышал. Не потому что привык — потому что этот ритм был знакомый. В «ЮгАгро» посевная — тоже безумие: двадцать часов в сутки, кофе вместо еды, телефон — раскалённый. Только масштаб другой и инструменты. Здесь — вместо шести мониторов — один УАЗик и Толик за рулём.

Первое — семена. «Одесская 51» пришла из области — десять тонн, в мешках, на грузовике. Крюков — лично проверил каждую партию: всхожесть (высыпал сто зёрен на влажную тряпку, три дня ждал, считал — девяносто три из ста; «Палваслич, отличные семена!»), чистоту (сорной примеси — ноль целых два процента, норма — до трёх), влажность (четырнадцать — идеально). Остальные поля — стандартные семена, но перебранные, калиброванные — тоже Крюков настоял.

Второе — удобрения. Аммиачная селитра — тридцать пять тонн — привезли двумя грузовиками, хранилась на складе Лёхи Фролова (Лёха — впервые в жизни отвечал за тридцать пять тонн чего-либо; побледнел, но справился). Суперфосфат — восемнадцать тонн, по стандартному фонду. Крюков расписал нормы — по полям, не одинаковые: четвёртому (чернозём, пшеница) — больше азота, второму (суглинок, горох) — больше фосфора, шестому (ячмень) — средне. Результаты агрохимического анализа — из курской лаборатории — лежали у Крюкова на столе, как карта сокровищ.

Третье — техника. Василий Степанович — три дня не выходил из мастерской. Семь тракторов — все на ходу (спасибо Зуеву и Сидоренко), но «на ходу» — не значит «идеально». Каждый — проверить, отрегулировать, подтянуть. Сеялки — четыре штуки, три рабочие, четвёртая — шестьдесят восьмого года, на грани: Василий Степанович осмотрел, покачал головой, подкрутил, подварил и вынес вердикт: «Протянет. Если не насиловать.»

Калибровка сеялок — ювелирная работа. В 2024-м — компьютер считает норму высева с точностью до грамма на метр. Здесь — Василий Степанович, ключ на семнадцать и его руки, которые чувствовали зазор между шестернями так, как скрипач чувствует натяжение струны. Каждую сеялку — под каждое поле — настроил отдельно: для пшеницы — одна норма, для ячменя — другая, для гороха — третья. Крюков стоял рядом, диктовал цифры. Василий Степанович крутил регулировку. Два профессионала — агроном и механик — работали в паре, и мне оставалось только не мешать.

Четвёртое — люди. Бригада Кузьмича — двенадцать человек. Я знал каждого — по имени, по характеру, по возможностям.

Кузьмич — бригадир, за штурвалом тридцать лет, борозда «как по ниточке». Серёга — двадцать пять, молодой, быстрый, горячий, на МТЗ-50 — гоняет, нужно притормаживать. Дед Тимофей — шестьдесят, старейший, скептик («в мои годы так не делали»), но — опыт, который не заменишь: знает каждое поле, каждый ложок, каждый бугор. Остальные девять — работяги, надёжные, обычные деревенские мужики, которые тридцать лет сеяли «как положено» и теперь — впервые — должны были сеять «для себя».

Распределение полей: Кузьмичу — триста гектаров, четвёртое и пятое поля, лучший чернозём. Второй бригаде (бригадир — Степаныч, тот самый, что был дедом Морозом) — двести пятьдесят, шестое и седьмое. Третьей — остальное.

Всё — готово. Семена, удобрения, техника, люди. Оставалось — начать.

Десятого апреля. Четыре утра. Темно. Холодно — плюс три, заморозки на почве. Я стоял на краю четвёртого поля — того самого, куда пойдёт «Одесская 51», — и смотрел, как рассветает.

Рассвет — настоящий, не из окна московской квартиры, не из окна ростовского офиса — настоящий, степной, когда небо на востоке розовеет, потом — золотеет, потом — синеет, и солнце встаёт из-за горизонта, и земля — чёрная, голая, свежевспаханная — начинает парить. Лёгкий туман над бороздами, как дыхание: земля — живая.

Кузьмич — уже на тракторе. ДТ-75, тот самый, воскрешённый Сидоренко, с новой коробкой. Двигатель — работал ровно (спасибо, Сидоренко). Сеялка — прицеплена, загружена. Кузьмич — за рычагами, шапка-ушанка, телогрейка, руки — на штурвале.

— Ну что, Палваслич? — крикнул он из кабины. — Благословишь?

— Давай, Иван Михалыч, — сказал я. — С Богом.

— С Богом — это к попу, — он усмехнулся (Кузьмич — атеист, как положено советскому бригадиру). — А я — по-нашему. Ну, мать твою, поехали.

Трактор — дёрнулся, рыкнул — и пошёл. Сеялка — за ним, зарываясь сошниками в чернозём. Зёрна — падали. Тихо, невидимо, в темноту борозды.

Первая борозда.

Я стоял и смотрел, как ДТ-75 уходит по полю — медленно, ровно, неотвратимо. Борозда — прямая. Как по линейке. Кузьмич — старая школа: тридцать лет за штурвалом, и каждая борозда — как подпись. Его борозды можно было узнать — как почерк. Ровные, одинаковой глубины, одинакового шага.

Крюков стоял рядом. Молча. Потом — сказал:

— Палваслич. Хорошо идёт.

— Хорошо, — согласился я.

— Я двадцать лет этого ждал, — повторил он. Те же слова, что в феврале. Но сейчас — с другой интонацией. Не мечта — реальность. Семена — в земле. План — работает.

К восьми утра — два трактора на четвёртом поле, два — на пятом. Бригада Кузьмича — вошла в ритм: сев, заправка сеялки, сев, заправка. Женщины — подвозили воду и еду (Тамара — пироги, разумеется). Крюков — метался между полями на УАЗике, проверяя глубину заделки, норму высева, ширину междурядий.

Я — на ногах. С четырёх утра до темноты. От поля к полю — на УАЗике с Толиком. Проверить бригаду Кузьмича. Проехать ко второй бригаде — убедиться, что Степаныч сеет по плану. Заглянуть на склад — Лёха отгружает селитру. Позвонить в район — отчёт по ходу посевной. Заехать в мастерскую — Василий Степанович ждёт, сеялка второй бригады капризничает.

На третий день — первая проблема. Сеялка. Та самая, шестьдесят восьмого года, которую Василий Степанович оценил как «протянет, если не насиловать». Насиловать не стали — но она сломалась сама. Высевающий аппарат — заклинило: шестерня, изношенная до последнего миллиметра, лопнула.

Серёга — молодой, горячий — прибежал в правление:

— Палваслич! Сеялка — встала! Шестерня — в куски!

Я позвонил на часть. Сидоренко — трубку снял на первом гудке (военные — дисциплина).

— Сидоренко, нужна шестерня на СЗ-3,6. Высевающий аппарат. Выточить можно?

— Чертёж