Год урожая 1 - Константин Градов

— Покажи, — сказал я.

— Чего показать?

— Приёмник. Который починили. И — схемы. Всё, что есть.

Мишка смотрел на меня. Подозрение — ещё было. Но рядом — любопытство. И — надежда. Маленькая, осторожная, как росток сквозь асфальт.

— Ладно, — сказал он. — Пошли.

Сарай Генки Сальникова стоял в конце огорода, за домом Сальниковых — третьим с края, по переулку. Дом — похуже кузьмичёвского: забор покосился, крыша — латаная, двор — не убран. Отец Генки — алкоголик, классический деревенский: пил, буянил, потом — затих (печень). Мать — доярка у Антонины, женщина замученная, тихая. Генка — пятнадцать лет, на год старше Мишки, — рос сам по себе, как трава.

Сарай — покосившийся, дощатый, с замком на верёвочке. Мишка открыл. Вошли.

Внутри — мастерская. Самодельная, примитивная, но — мастерская. Верстак — из двери, положенной на два козла. На верстаке — приёмник «Океан» (разобранный наполовину, с оголёнными внутренностями, с проводами, торчащими в стороны, как у пациента в реанимации). Паяльник — самодельный, жало — медное, рукоятка — деревянная, провод — обмотанный изолентой. Банка с канифолью. Катушка припоя. Детали — в жестянке из-под леденцов: конденсаторы, резисторы, транзисторы — каждый подписан карандашом на кусочке бумаги.

И — журналы. «Радио» — три номера, затрёпанных, с загнутыми страницами, с карандашными пометками на полях. На одной странице — схема транзисторного усилителя. Мишкиной рукой — пометки: «Здесь нужен КТ315, а у нас только МП42 — пересчитать!»

Рядом — Генка. Пятнадцать лет, выше Мишки, шире, с хитрым лицом и быстрыми глазами. Увидел председателя — напрягся. Не как Мишка (ремень), а по-своему: председатель в сарае — это власть, это проблемы, это «зачем пришёл».

— Здрасьте, — буркнул он. И встал у стены — на всякий случай.

— Здравствуй, Генка, — сказал я. — Покажите, что умеете.

Мишка — посмотрел на Генку. Генка — на Мишку. Секунда — и щёлкнуло. Они были — дома. В своей стихии. Как Крюков — с картой, как Семёныч — с саквояжем, как Василий Степанович — у станка. Эти двое — за верстаком, с паяльником, — были на своём месте.

Мишка включил «Океан». Приёмник — загудел, прогрелся, и — голос: «Говорит Москва…» Чисто. Без хрипов, без помех.

— Вот, — сказал Мишка. И — впервые за четыре месяца — посмотрел на меня без стены в глазах. — Мы починили. Конденсатор перепаяли и дорожку восстановили. Генка — корпус, я — плата.

— А вот это, — Генка, осмелев, полез под верстак и вытащил фанерную коробку. Внутри — что-то. Провода, лампочки, переключатель. — Это мы начали — световой орган. Ну, цветомузыка. Как в телевизоре показывали. Только — не доделали. Тиристоров нет. И трансформатор слабый.

Я смотрел. И видел — не двух хулиганов, которые бьют окна. Двух инженеров. В зародыше, в зачатке, — но инженеров. Мальчишки, которые в деревне без кружков, без мастерской, без учителей — сами, по журналу, — паяют, перечитывают, пересчитывают. «Здесь нужен КТ315, а у нас только МП42 — пересчитать!» Это — не хулиганство. Это — талант, которому некуда деться.

— Мишка, — сказал я. — Генка. Слушайте.

Они замолчали. Смотрели.

— Я хочу открыть радиокружок. При клубе. Нормальный — с комнатой, с инструментами, с деталями. Паяльник — достану нормальный. Мультиметр — достану. Детали — списанная техника, в колхозе — полно, на рембазе у Зуева — тоже. Журналы — выпишу. Руководитель — Мишка.

Тишина. Генка — открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Это… это как — руководитель? — спросил Мишка. Голос — изменился. Не хриплый, не бурчащий — другой. Растерянный. Как у Лёхи, когда я предложил ему склад.

— Так, — сказал я. — Ты — знаешь больше всех. Ты — паяешь лучше всех. Ты — будешь учить других. Пацанов — сколько набежит. Под моим присмотром. Я буду приходить, помогать, доставать, что нужно. Но — ты. Твоя ответственность.

Мишка молчал. Генка — молчал. Два подростка, которым пять минут назад мир не предлагал ничего, кроме камней и стен, — стояли в покосившемся сарае с самодельным паяльником и молчали.

Потом Мишка сказал:

— А… а можно — и Витьку Прохорова позвать? Он — не паяет, но паять хочет. Спрашивал.

— Можно, — сказал я. — И Витьку. И кого хотите. Чем больше — тем лучше.

Мишка посмотрел на Генку. Генка — на Мишку. И — я увидел. Увидел то, что не видел четыре месяца: Мишка смотрел на меня — не на отца, не на председателя, не на «прежнего» Дорохова — а на человека, который предложил ему то, чего никогда не предлагал никто. Не ремень. Не крик. Не «чтоб последний раз». А — дело. Его дело. Где он — главный.

И в глазах — голубых, маминых — что-то изменилось. Не доверие — ещё нет. Не любовь — рано. Что-то между удивлением и осторожной, как росток, надеждой.

— Ладно, — сказал он. — Бать.

«Бать.» Не «папа» — это слишком. Не «отец» — это официально. «Бать» — подростковое, грубоватое, но — живое. Первое обращение за четыре месяца, в котором не было стены.

На следующий день я пошёл к Таисии Ивановне. Завклубом — стихийная сила, организатор всего — была у себя в кабинете (комнатка за сценой, заваленная реквизитом: парики, бутафорские мечи, рулоны ткани, стопки «Огонька»).

— Таисия Ивановна, — сказал я, — мне нужна комната. В клубе. Для кружка.

— Кружок? — она оживилась мгновенно, как лампочка при включении. — Какой кружок? Хоровой? Танцевальный? Драматический? У меня — идея, Палваслич, если драматический — я могу «Грозу» Островского поставить, я двадцать лет мечтаю…

— Радиокружок, — сказал я. — Для мальчишек.

— Радио? — она чуть сникла (драматический был бы лучше), но — быстро оценила. — Радиокружок… а что, это мысль. У нас — пацаны без дела, окна бьют, а тут — хоть чем-то займутся. А кто — вести? Учителя физики — нет (уволился полгода назад, уехал в Курск).

— Мишка, — сказал я. — Мой Мишка. Под моим контролем.

Таисия Ивановна посмотрела на меня. Потом — засмеялась. Не обидно — весело, от неожиданности.

— Палваслич, ну ты даёшь! Мишка — четырнадцать лет — руководитель кружка? Это ж… — она задумалась. — А знаешь