Год урожая 1 - Константин Градов

бухгалтеры — все с одной целью, все — за одним и тем же: фонды, разнарядки, лимиты, ресурсы. Все — с портфелями (набитыми бумагами). Все — с подарками (не набитыми бумагами).

Кабинет 214. Табличка: «Начальник отдела снабжения Тараканов В. К.» Очередь — восемь человек. Восемь председателей, восемь колхозов, восемь одинаковых проблем. Я — девятый.

Ждал полтора часа. Стулья — деревянные, жёсткие. Стены — крашеные в зелёный (казённый цвет, который почему-то считался «успокаивающим» — может быть, успокаивающим для тараканов, но не для председателей). Разговоры в очереди — тихие, профессиональные: «У тебя фонды на селитру какие?» — «Стандартные. А у тебя?» — «Тоже. Хрен получишь сверх.» — «А ты пробовал через…» — шёпот, наклон к уху, имя, кивок. Биржа теневых знакомств — прямо в коридоре.

В двенадцать десять — моя очередь. Вошёл.

Кабинет Тараканова — маленький, но набитый: стол (завален бумагами), шкаф (забит папками), два стула (один — для посетителя, продавленный), телефон (чёрный, дисковый, с потёртой пятёркой), и — сам Тараканов.

Виктор Кузьмич Тараканов — начальник отдела снабжения облсельхозуправления — был крепостью. В прямом смысле: толстый, широкий, усатый, он сидел за столом, как гарнизон за стенами, и на лице его — мясистом, потном, с маленькими глазами — было написано: «Я тут двадцать лет, и ты — не первый, и не последний, и все хотят одного, и всем — нет.»

— Дорохов? — спросил он, не поднимая головы от бумаг. — Рассвет?

— Так точно, Виктор Кузьмич.

— Ну. — Он поднял голову. Маленькие глаза — прищурились. — У вас план — средний, фонды — стандартные. Всё расписано. Семена — «Мироновская 808», по разнарядке, получите в апреле на районной базе. Селитра — по норме, четырнадцать тонн. ГСМ — стандарт. Что ещё?

— Виктор Кузьмич, — сказал я, садясь на продавленный стул, — мне нужно больше.

— Больше, — повторил он. Без вопросительной интонации. Как диагноз.

— Семена — не «Мироновская 808». Мне нужна «Одесская 51». Элитная. Десять тонн. И селитра — не четырнадцать, а тридцать пять тонн. Сверх фонда.

Тараканов посмотрел на меня. Так, как врач смотрит на пациента, который пришёл с головной болью и попросил пересадку мозга.

— Дорохов, — сказал он, — ты что, после удара — с ума сошёл? «Одесская 51» — дефицит. Её на область — триста тонн, и то — на семеноводческие хозяйства. Тебе — по какому праву? А селитра сверх фонда — это вообще… Ты знаешь, сколько председателей ко мне сегодня зашли с такой же просьбой?

— Знаю, — сказал я. — Восемь. Я считал.

— И всем я сказал — что?

— «Нет.» Но мне — скажете «да».

— Это с чего?

Я достал из портфеля папку. Положил на стол — поверх его бумаг. Аккуратно, не нахально — рядом. Папка — тонкая, но содержательная: расчёт Крюкова, план посевной, прогноз урожайности.

— Виктор Кузьмич, — сказал я, — наш колхоз в этом году перевыполнит план по зерну на двадцать процентов. Минимум. Если получим «Одесскую 51» и нормальные удобрения — на тридцать. Это — для района — слава. Для области — показатели. Для вашего отдела — «положительная динамика по снабжению передовых хозяйств». Вот расчёт — посмотрите. Агроном — с красным дипломом Курского сельскохозяйственного. Цифры — реальные.

Тараканов взял папку. Открыл. Начал читать — медленно, водя пальцем по строчкам (привычка). Я молчал. В переговорах — когда документ на столе — молчать. Пусть цифры говорят.

Через три минуты — поднял голову.

— Крюков? — спросил. — Иван Фёдорович?

— Он самый.

— Знаю его. По институту — помню. Толковый парень был. Его ж Дорохов — то есть ты… — запнулся, — в угол загнали. Двадцать лет агроном — и ни одного предложения за двадцать лет.

— Теперь — предложения есть. Вот они. — Я кивнул на папку.

Тараканов листал. Хмыкал. Листал. Хмыкал.

— Расчёт — грамотный, — признал он наконец. — Если сделаете — красиво будет. Если не сделаете — мне в область отчитываться, почему дефицитные семена ушли в заштатный колхоз.

— Сделаем, — сказал я.

— Все так говорят.

— Я — не все.

Он смотрел на меня. Маленькие глаза — не глупые, нет; маленькие глаза, видевшие тысячу председателей, тысячу обещаний и тысячу невыполненных планов, — смотрели и оценивали. Привычка: «Этот — сделает или нет?»

— Зайди послезавтра, — сказал он. — В десять. Подумаю.

Не «нет». Не «да». «Подумаю» — в языке советского чиновника означало: «Я готов, но мне нужно что-то ещё, и ты должен догадаться что.»

Я догадался. Записная книжка «прежнего» Дорохова — подчёркнутое дважды слово «мясо».

— Виктор Кузьмич, — сказал я, поднимаясь, — я слышал, у вас скоро юбилей? Жена…

Тараканов — замер. Усы — дрогнули. Маленькие глаза — потеплели. На полградуса.

— Двадцать пятого, — сказал он. — Серебряная свадьба.

— Поздравляю. А мясо — достали? В Курске — дефицит, я слышал.

— Дефицит, — согласился он. — Жена — уже три месяца ищет. Парную свинину — нигде нет. Ну, есть — на рынке, по три пятьдесят за кило, но на двадцать гостей — это…

— Виктор Кузьмич, — сказал я, — я — председатель колхоза. У нас — свиноферма. Шестьсот голов. Парная свинина — двадцать кило — к двадцать пятому — будет у вас дома. С доставкой. В подарок. От колхоза «Рассвет» — с уважением и поздравлениями.

Тишина. Секунда. Две. Три. Тараканов — смотрел на меня. Потом — на папку Крюкова. Потом — снова на меня.

— В десять, — повторил он. — Послезавтра. И — семена обсудим.

Я кивнул и вышел.

В коридоре — выдохнул. Не потому что был на грани — нет; в «ЮгАгро» переговоры бывали жёстче (попробуй уговори Россельхозбанк на рефинансирование при отрицательном EBITDA). Выдохнул — от ощущения сюрреализма. Двадцать кило свинины — это цена десяти тонн элитных семян. В 2024-м десять тонн элитной пшеницы стоят миллион двести тысяч рублей. Здесь — двадцать кило мяса и рукопожатие. Советская экономика — это не экономика. Это — антропология.

Из правления — позвонил по межгороду.

— Лёша, — сказал я (Лёха Фролов, кладовщик, первое «боевое задание»), — мне нужна свинина. Двадцать кило. Отборная, парная. К двадцать пятому марта. Доставить в Курск, адрес — скажу. Справишься?

— Ну… это… я… — Лёха мялся. — А