Год урожая 1 - Константин Градов

чуть в стороне от казарм. Чисто — армейская чистота, когда каждый бордюр побелен, каждый кустик подстрижен, каждый камень лежит на своём месте. Дежурный офицер (лейтенант, молодой, подтянутый) проводил меня на второй этаж, по коридору (линолеум, блеск, запах мастики), к двери с табличкой: «Командир в/ч 12458 полковник Зуев А. И.»

Постучал. Вошёл.

Кабинет — казённый, но обжитой. Портрет Брежнева (обязательный, как стены). Карта — большая, на полстены, с пометками, которые мне видеть не полагалось (и я не смотрел — дисциплина). Стол — массивный, чистый. Пепельница — полная (курит). На подоконнике — фотография в рамке: женщина и девушка, обе — красивые, обе — улыбаются. Жена и дочь. Москва.

Полковник Зуев встал мне навстречу. Среднего роста, подтянутый — военная выправка, спина — линейка, плечи — развёрнуты. Лицо — волевое, с жёсткими складками у рта и подбородка. Тёмные волосы, коротко стриженные, с проседью. Глаза — серые, прямые, из тех, которые смотрят в тебя, а не на тебя. Орденские колодки на кителе — много. Я не разбирался в советских наградах, но объём впечатлял.

— Дорохов? — рукопожатие — крепкое, короткое.

— Так точно, товарищ полковник.

— Садись. — Жест — на стул. — Чай? Или — покрепче?

— Чай, — сказал я. — Спасибо.

— Правильно, — он усмехнулся. — Мне тоже рано. — Налил из термоса. Чай — крепкий, армейский, цвет — как дёготь. — Ну, рассказывай. Мне доложили — «шефские связи». Это — официально. А неофициально?

Прямой. Без прелюдий, без «как здоровье», без ритуальных танцев. Военный. Мне это нравилось — в «ЮгАгро» я тоже предпочитал переговорщиков, которые сразу к делу.

— Неофициально — тоже шефские связи, — сказал я. — Только — с конкретикой. Товарищ полковник, у меня есть мясо, молоко и овощи, которые мне некуда девать сверх плана. У вас есть ремонтная база, которая между учениями простаивает. Предлагаю — помочь друг другу.

Пауза. Зуев отпил чай. Посмотрел на меня — прямым, серым, оценивающим взглядом.

— Конкретнее.

— Конкретнее: колхоз «Рассвет» поставляет части свежие продукты — мясо, молоко, картофель, овощи — регулярно, по графику. Для столовой и для офицерских семей. В объёмах — договоримся, но — ощутимо. Часть — предоставляет ремонтную базу для ремонта колхозной техники. У меня — три мёртвых трактора и два полуживых. Мне нужны токарные станки, сварка и руки, которые умеют с этим работать.

— А это законно? — спросил Зуев.

Я ждал этого вопроса. Потому что Зуев — кадровый офицер, с Суворовского, с орденами, — не полезет в авантюру. Ему нужна рамка. Легальная, формальная, такая, чтобы в случае проверки — бумаги были в порядке.

— Шефская помощь, — сказал я. — Колхоз помогает воинской части — это советская традиция. Статья в «Красной звезде» от четвёртого ноября — вот, вырезка, — «Укрепление связей армии и народа через шефские связи». И часть помогает колхозу — тоже традиция, записана в Постановлении Совета Министров от семьдесят шестого года, пункт четырнадцать: «Воинские части оказывают содействие местным хозяйствам в порядке шефской помощи.» Оформляем — договором о шефстве. Акты выполненных работ — с обеих сторон. Всё — формально чисто.

Зуев смотрел на меня. Молча. Серые глаза — не мигали.

— Ты, председатель, — сказал он наконец, — после удара, говорят, поумнел. — Пауза. — Не врут.

Я не улыбнулся. В переговорах — не улыбаться, пока не ударили по рукам. Правило из «ЮгАгро», работающее в любом веке.

— Значит так, — Зуев поставил чашку. Голос — деловой, командный. — Продукты — нужны. Семьи офицерские — замучились ездить за тридцать километров. Солдатам — тоже не помешает нормальная еда. Ремонтную базу — дам. Но — с условиями. Первое: мои люди — мои. Работают в свободное от службы время, по графику, который утверждаю я. Второе: запчасти армейские — списываю по своим каналам, это моя головная боль, не твоя. Третье: никаких денег. Никаких. Ни рубля ни в одну сторону. Только натуральный обмен. Мясо за железо. Молоко за работу. Ясно?

— Ясно, товарищ полковник.

— И последнее. — Он чуть наклонился вперёд. — Если кто-то — район, область, кто угодно — начнёт задавать вопросы, у тебя есть договор о шефстве. У меня — тоже. Всё — в рамках. Но если ты меня подставишь, Дорохов… — он не закончил фразу. Не нужно было.

— Не подставлю, — сказал я. — Слово.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — протянул руку. Рукопожатие — крепкое. Короткое. Сделка.

— Пойдём, — сказал он, вставая. — Покажу тебе рембазу. И познакомлю с Сидоренко. Он у меня — Левша. Только — в погонах.

Ремонтная база воинской части 12458 — ангар. Огромный, длинный, с бетонным полом, с воротами, в которые влезал танк (и, судя по маслянистым пятнам на полу, влезал регулярно). Свет — лампы дневного освещения, яркие, ровные. Запах — солярка, масло, металл, сварка.

И — инструменты. Станки. Оборудование.

Я не механик. Я — менеджер. Но даже я понимал: то, что стояло в этом ангаре, было — другой мир по сравнению с мастерской Василия Степановича. Там — один верстак, тиски, молоток и «руки золотые, но без запчастей чинить нечем». Здесь — токарный станок (ДИП-300, я прочитал на табличке), фрезерный, сверлильный, сварочный аппарат (два!), гидравлический пресс, стеллажи с инструментом (рожковые ключи, накидные, торцевые — полный набор, не то что у Василия Степановича, где половина — самодельные). И — запчасти. На стеллажах, в ящиках, подписанные: подшипники, шестерни, валы, прокладки, ремни.

Армия. Советская армия, которая могла не иметь нормальной еды в столовой, но имела лучшее в стране техническое оснащение. Потому что приоритеты — ракеты, танки, оружие. Еда — потом.

— Ну что, — сказал Зуев, наблюдая мою реакцию (и, видимо, наслаждаясь ею), — впечатляет?

— Впечатляет, — признал я.

— Сидоренко!

Из-за станка вышел человек. Крепкий, среднего роста, лет сорока, в промасленном комбинезоне и берете (сдвинутом на затылок — неуставно, но в мастерской — кто считает). Руки — как у Василия Степановича: в несмываемом масле, с мозолями, с въевшейся металлической пылью. Лицо — широкое, добродушное, с хитринкой.

— Старший прапорщик Сидоренко, — представил Зуев. — Начальник ремонтной базы. Починит всё, что движется. И половину того, что не движется.

— Здравия желаю, — Сидоренко пожал мне руку. — Вы — тот председатель, у которого тракторы мертвы?

— Три мёртвых, — подтвердил я. —