Год урожая 1 - Константин Градов

— Теряешь — ничего, — продолжила она. — Выигрываешь — может, много. Андрейке на свадьбу — как раз бы. Люба — внуков скоро привезёт, им кроватку нужно. А ты сидишь и думаешь.

Кузьмич посмотрел на жену. Потом — на меня. Потом — на фотографию Андрея на стене.

— Ладно, председатель, — сказал он. — Попробуем. Но — если что, я тебе говорил.

— Говорил, — согласился я. — Записано.

Он не улыбнулся. Кузьмич не улыбался, когда принимал решения. Он — кивнул. Тот самый кивок, который я научился читать у Толика: медленный, тяжёлый — «сделаю».

Тамара поставила на стол ещё пирогов. Чай — долила. И — села. Впервые за разговор — села. Потому что решение было принято, и теперь можно было просто — чай и пироги.

Я ел пироги Тамары и думал: в каждой реформе есть момент, когда всё зависит от одного человека. Не от документов, не от расчётов, не от газетных вырезок — от человека. Кузьмич — этот человек. Если он скажет мужикам «делаем» — они сделают. Не потому что он начальник — потому что он Кузьмич. Тридцать лет за штурвалом, борозда — «как по ниточке», авторитет — заработанный потом и землёй. Когда Кузьмич говорит — мужики слушают.

И Кузьмич сказал «попробуем». Не «да» — «попробуем». Но для Кузьмича «попробуем» — это «да». Потому что Кузьмич не пробует — Кузьмич делает.

Двадцатого февраля — общеколхозное собрание.

Клуб. Тот самый зал, где на Новом году были столы, ёлка и Мишкина гирлянда. Теперь — стулья рядами, стол президиума (красная скатерть, графин с водой), и — люди. Сто пятьдесят человек. Не все — часть на дежурствах, часть — болеет, часть — не пришла (собрания — не праздники, энтузиазма не вызывают). Но сто пятьдесят — это больше половины работающих, и для колхозного собрания — хорошая явка.

В президиуме — я, Нина Степановна, Крюков. Нина — по правую руку (я предложил, она согласилась — тактический реверанс). Крюков — по левую (он будет докладывать агрономическую часть, и я видел, как он нервничает: руки дрожат, очки — поправляет каждые тридцать секунд).

Зал — шум, кашель, скрип стульев, запах табака и тулупов. Лица — знакомые (три месяца — и я уже знал почти всех): Антонина — в первом ряду, руки сложены на груди (слушает, оценивает). Кузьмич — в третьем, с мужиками из бригады (кивнул мне — коротко). Семёныч — у стены, стоит (сидеть не любит). Зинаида Фёдоровна — с блокнотом (ведёт протокол). Люся-секретарь — рядом, подготовила бумаги. Лёха Фролов — в заднем ряду, красный (ему бы на склад, а не на собрания, но — положено). Тётя Маруся — в центре, среди доярок, громко шёпотом обсуждает что-то (вероятно — «зачем собрали»).

— Товарищи, — начал я.

Зал — затих. Не мгновенно, не по команде — постепенно, как затихает ручей, когда его перегораживают. В тишине — кашель деда Никиты (он пришёл, восемьдесят восемь лет, палочка, ясные глаза).

— Товарищи, я хочу рассказать вам о новой системе работы, которую мы — по решению партийной организации, — я чуть повернулся к Нине, она чуть кивнула (красиво сыграно), — предлагаем внедрить на посевную этого года. Система эта — не новая, она успешно применяется в передовых хозяйствах Кубани и Прибалтики, о чём писали «Правда» и «Сельская жизнь». Суть — соцсоревнование между бригадами с материальным стимулированием.

Я объяснял. Просто. Без канцелярита, без «обеспечить показатели» и «довести до сведения». Так, как объяснял в «ЮгАгро» бригадирам и трактористам — по-человечески: вот бригада, вот участок, вот план, вот ресурсы. Работаете — сами. Результат сверх плана — ваш. Семьдесят на тридцать.

Зал — слушал. Я видел лица. Реакция — неоднородная.

Антонина — слушала серьёзно, кивала в отдельных местах (когда речь шла о ресурсах). Кузьмич — сидел молча, усы не дрогнули (он уже знал — но мужикам не сказал, ждал собрания). Тётя Маруся — переглядывалась с соседками (обсуждают). Семёныч — стоял, смотрел в окно (ему — всё равно, он не полевод, но пришёл — из уважения). Лёха — слушал с открытым ртом (для Лёхи любое собрание — событие). Дед Никита — дремал (или делал вид).

— Вопросы? — спросил я.

Тишина. Секунда. Две. Потом — рука.

— А если лучше не будет — кто отвечать будет?

Голос — из середины зала. Мужик лет сорока, мне незнакомый (или — знакомый, но по имени не помню; в деревне триста дворов, всех запомнить — задача). Вопрос — правильный. Главный. Вопрос, который задаёт каждый человек, которому предлагают что-то новое: «А если не получится — мне за это прилетит?»

— Я, — сказал я. — Отвечать буду я. Бригада получит зарплату в любом случае. Риск — на мне. Лично.

Шёпот по залу. «На себя берёт» — я услышал. «Ну, если председатель на себя берёт…»

— Ещё вопросы?

Рука — Антонина.

— А ферма? Это — только поле, или ферма тоже?

— Пока — поле. Одна бригада. Эксперимент. Если сработает — на следующий год расширим. На ферму — тоже. Но — по шагам.

Антонина кивнула. «По шагам» — её язык. Не рвать с места — делать постепенно.

Ещё рука — тётя Маруся.

— А бабы? Бабы-то в бригаде будут?

— Бригаду формирует бригадир, — сказал я. — Кто нужен — того и возьмёт.

— Кузьмич! — тётя Маруся повернулась к третьему ряду. — Бабу-то возьмёшь?

Кузьмич — усы дрогнули.

— Маруся, — сказал он, — ежели ты пахать умеешь — возьму.

Смех. Первый за всё собрание — живой, настоящий, деревенский. Тётя Маруся — рассмеялась первой, громко, щедро: «Ой, Кузьмич, насмешил!»

Нина — молчала. Сидела прямо, с блокнотом, с ручкой. Записывала. Не вмешивалась. Мы договорились заранее: она — не блокирует. Я — даю ей право объявить это «инициативой партийной организации». Формально — решение партбюро. Протокол — подписан. Нина — «идейный вдохновитель». Фикция — но фикция, которая её устраивала.

— Слово — бригадиру Кузьмичёву, — сказал я.

Кузьмич встал. Тяжело, как трактор с места. Повернулся к залу. Пышные усы. Руки — огромные, по швам.

— Ну, — сказал он. — Ежели председатель говорит — попробуем. — Пауза. — Хуже-то