Год урожая 1 - Константин Градов

— Наш, — сказал он. И — надел очки. И — посмотрел на поле. Зелёное, живое, его.

Я был измотан. Три недели — по пять часов сна, по двадцать часов на ногах, в грязи, в пыли, в кабине УАЗика. Тело — ныло (спина, колени, шея — тело пятидесятилетнего мужчины после инсульта не приспособлено к двадцатичасовым рабочим дням). Но — внутри — то чувство, которое знакомо каждому, кто хоть раз довёл проект до финала: удовлетворение. Глубокое, тихое, как басовая нота.

Засеяли. Всё — в земле. Теперь — ждать.

Я стоял на краю поля — того самого, четвёртого, где Кузьмич провёл первую борозду, — и смотрел. Чернозём — ровный, влажный. Где-то там, на глубине четырёх-пяти сантиметров, — зёрна «Одесской 51». Каждое — маленькое, сухое, мёртвое на вид. И каждое — живое. Через неделю — набухнет. Через десять дней — проклюнется. Через две недели — появится росток. Зелёный, тонкий, упрямый. И если лето будет добрым — через три месяца здесь будет море пшеницы.

А если не будет добрым?

Я знал. Знал из будущего — смутно, без конкретики, без дат, но — знал: лето семьдесят девятого — жаркое. Засуха. Не катастрофическая, не как в семьдесят втором (когда полстраны горело), но — серьёзная. Июнь — сухой. Июль — сухой. Август — тоже.

Засуха — главный враг хлебороба. Против неё — нет трактора, нет сеялки, нет бартера. Против неё — только агрономия: правильный севооборот (горох — влагу экономит), правильная обработка (рыхление — разрывает капилляры, влага остаётся в почве), правильные сроки (ранний сев — растения успевают набрать силу до жары).

Мы — всё сделали правильно. Крюков — постарался. Кузьмич — отсеял идеально. Василий Степанович — починил всё, что можно починить.

Теперь — ждать. И надеяться.

Вечером третьего мая — дома. Блокнот. Карандаш.

'3 мая. Посевная — завершена. В срок. Без потерь.

Засеяно: 2 800 га. Пшеница «Одесская 51» — 600 га (4-е, 5-е поле). Бригада Кузьмича. Ячмень — 500 га (6-е). Бригада Степаныча. Горох — 400 га (2-е). Третья бригада. Кукуруза на силос — 800 га (3-е). Горчица (сидерат) — 500 га (1-е). Пар.

Расход: семена — в норме. Удобрения — по плану Крюкова. ГСМ — перерасход 15% (покрыто Поповым). Ремонт — одна сеялка (Сидоренко, спасибо).

Кузьмич: «Мужики стараются. Потому что — наше.» Крюков: «Лучшая посевная за двадцать лет.»

Впереди — лето. Жаркое. Я знаю.

Но пока — зёрна в земле. И это — начало.'

Закрыл блокнот. Валентина — ставила чай. Катя — спала. Мишка — за занавеской, но не паял: читал журнал «Радио» (я достал подписку через районную библиотеку). Тишина.

Зёрна — в земле. Росткам — две недели. Лету — месяц.

Ждём.

Глава 16

Эту главу нужно начать не с меня.

Эту главу нужно начать с женщины, которая шестнадцать лет вставала в шесть утра, затапливала печь, варила кашу, будила детей, заплетала Кате косички, проверяла, что Мишка надел чистую рубашку (не надел, никогда не надевал, но проверять — всё равно нужно), собирала портфели, шла в школу, учила чужих детей читать и считать, возвращалась, готовила обед, стирала, штопала, мыла, убирала, готовила ужин, кормила, мыла посуду, проверяла тетрадки (чужих детей — потому что свои не давали), гладила, вязала, ставила тесто на утро — и ложилась спать в одиннадцать, одна, потому что муж был в подсобке клуба, или у Михалыча, или «у мужиков», или просто — нигде, растворённый в алкогольном тумане, из которого возвращался за полночь, тяжёлый, мутный, пахнущий табаком и водкой, и ложился рядом, и храпел, и она лежала, глядя в потолок, и думала: «Завтра — то же самое.»

Шестнадцать лет. Пять тысяч восемьсот сорок дней. Одинаковых.

Валентина Андреевна Дорохова, урождённая Серова, тридцать шесть лет.

Она родилась в сорок втором — в войну, в Воронежской области, в деревне, которую через полгода сожгут немцы. Отец — Андрей Сергеевич Серов, сельский учитель математики, тихий, интеллигентный человек с большими руками и мягким голосом. Мать — Мария Ивановна, из крестьянок, но с характером: «Серовы не гнутся.» Эвакуация, возвращение, разруха, восстановление — обычная судьба, обычная биография, не героическая и не трагическая, а — обычная, каких миллионы.

Отец учил математике — в той же деревне, в той же школе, тридцать лет. Валентина росла среди цифр, мела и запаха школьных коридоров. Любила книги (от отца). Любила готовить (от матери). Не мечтала о Москве — мечтала стать учительницей. Как папа. Только — начальных классов: «Маленькие дети — самые честные. Им нельзя соврать — они сразу видят.»

Курское педагогическое училище — шестьдесят второй год. Диплом с отличием. Распределение — село Рассветово, Н-ский район. Школа — маленькая, деревянная, с мезонином. Один класс — двадцать три ребёнка, от первого до четвёртого (малокомплектная). Директор — Кулешов, тогда ещё сорокалетний, но уже строгий.

А через год — Дорохов. Павел Васильевич, двадцать три года, заместитель председателя, красавец, перспективный. Высокий, широкоплечий, с улыбкой, от которой — как потом шутила тётя Маруся — «бабы млели через три дома». Увидел Валентину на колхозном собрании (она сидела в заднем ряду, новенькая, смущённая). Подошёл: «Вы — новая учительница? Я — Дорохов. Если что нужно — обращайтесь.»

Ей было двадцать. Ему — двадцать три. Первая любовь — для обоих (деревня — не город, тут не «встречаются», тут — женятся). Свадьба — шестьдесят третий. Платье — белое, из района привезли. Банкет — в клубе. Все — пришли. Счастье — казалось навсегда.

Шестьдесят четвёртый — Мишка. Шестьдесят девятый — Катя. Между ними — Дорохов стал председателем (шестьдесят шестой), и пить стал — тогда же. Не сразу. Постепенно. Сначала — «по праздникам», потом — «по выходным», потом — «по будням», потом — каждый день. Рюмка, стакан, бутылка, две. Стандартная траектория, описанная в тысяче книг и прожитая в миллионе семей.

Не бил. Это — принципиально. Валентина не стала бы терпеть побои. Серовы — не гнутся. Деревня — узнала бы. И Валентина — ушла бы. Но он не бил. Он — хуже: не замечал. Перестал видеть. Перестал разговаривать. Перестал спрашивать «как дела», «как дети», «как в школе». Перестал смотреть на неё — как на женщину. Она стала — функцией. Готовит, стирает, воспитывает, работает. Стенка. Мебель.

Пятнадцать лет.

Что держало? Школа. Двадцать три пары глаз (каждый год — новые), которые смотрели на неё и