Громовка - Алим Онербекович Тыналин

— По команде «марш», — сказал он. И после паузы, ровным, инструкторским голосом продолжил: — На старт. Внимание. Марш.

Щелчок секундомера. Я побежал.

Туман расступился перед лицом, холодный, влажный, осел каплями на бровях и на ресницах. Грунтовка под ногами влажная, каждая кочка и колея в памяти. Первые сто метров разгон, тело еще холодное, мышцы тугие, негнущиеся после ночи и недели почти без движения.

Дыхание. Вот здесь проблема.

Полный вдох невозможен. На глубоком вдохе правая сторона грудной клетки отзывалась тем самым, привычным за неделю ощущением.

Тянущая боль под нижними ребрами, как будто между легким и стенкой грудной клетки проложили наждачную бумагу, и при каждом расширении легкого она шоркала по плевре, горячо и тошнотворно. Плеврит это воспаление плевральных листков, сухой, адгезивный, на стадии выздоровления, когда фибриновые спайки еще не рассосались и трут друг о друга при дыхании.

Я знал анатомию, патологию, знал, что это не опасно, скоро пройдет, просто нужно время. Но знание не отменяет боли.

Сейчас пришлось дышать иначе. Не в ритме три-три, не глубоко и ровно, как учил себя все лето.

Коротко и часто, вдох на два шага, выдох тоже на два, верхней частью грудной клетки, не раздувая нижние доли легких, не растягивая воспаленную плевру. Как собака в жару, мелко, поверхностно и часто.

Некрасиво, неэкономично, кислородный долг накапливается быстрее, молочная кислота бьет в ноги раньше, чем должна. Но это работает, потому что боль не пробивает, и можно бежать. И это сейчас единственное, что имеет значение.

Двести метров. Тело разогрелось, мышцы отпустили, ноги нашли ритм. Темп не тот, что в августе, конечно же, медленнее, тяжелее, но ровный и устойчивый.

Пульс поднялся высоко, за сто шестьдесят, чувствовал по стуку в висках и по гулу в ушах. Для моего недавнего состояния сто шестьдесят это рабочая зона.

А вот для больного нынешнего это ред флаг. Температура тридцать семь и одна десятая прибавляет к пульсу десять-пятнадцать ударов при той же нагрузке. Сердце работает с перегрузом, компенсируя воспаление, и каждый дополнительный удар это ресурс, отнятый у мышц и отданный иммунной системе.

Четыреста метров. На середине дистанции появился кашель.

Подкатил снизу, из бронхов, сухой, рефлекторный, спровоцированный учащенным дыханием и холодным воздухом. Я сжал зубы, сглотнул, вдохнул через нос.

Ледяной воздух обжег носоглотку, но кашель отступил, замер на полпути, как волна, не дошедшая до берега. Ноги продолжали работать, в стиле стопа-перекат-стопа, короткий вдох и такой же выдох.

На шести сотнях метров бок заныл сильнее. Как будто воткнули не привычную спицу, а целую полосу металла, от подреберья до лопатки.

Тупая, широкая боль, словно железный обруч стянул грудную клетку справа и с каждым шагом затягивался все туже на четверть оборота. Я наклонил корпус чуть влево, инстинктивно, разгружая правую сторону, и сразу почувствовал, как сбилась постановка стопы.

Левая нога стала приземляться тяжелее, с ударом, компенсируя наклон. Выпрямился. Боль вернулась, но ноги пошли ровнее.

Восемьсот метров. Деревня появилась впереди, силуэты изб проступили из тумана, столб с репродуктором вышел темной вертикалью.

Ноги уже тяжелые, забитые, молочная кислота залила квадрицепсы, икры горели. Дыхание рваное, два-два не держалось, сбивалось на один-один.

Каждый вдох отзывался уколом в правом боку, каждый выдох свистом в бронхах, тонким, на грани слышимости. Кашель стоял в горле, как пробка, и я давил его зубами, челюстью и судорожными глотками.

Наконец-то девятьсот метров. Из тумана появилась фигура Палыча, у столба с репродуктором.

Секундомер в правой руке, левая висит вдоль тела. Рядом вторая фигура Степаныча, он держал руки в карманах куртки.

Оба стояли неподвижно, как два столба, и смотрели, как я приближаюсь к ним.

Финиш. Последние пятьдесят метров стиснув зубы, на том, что в спортивной физиологии называется волевой компонент, а в Громовке упрямство. Ноги не бежали, я переставлял их, как протезы, без пружины, не отталкиваясь.

Бок и горло горел. Глаза слезились от холодного ветра и от натуги. Финишный столб все ближе, ну вот и он.

Щелчок секундомера.

— Четыре тридцать две, — сказал Палыч и записал в протокол.

Я остановился и согнулся, уперев руки на колени. Кашель наконец, прорвался наружу, отрывистыми спазмами, сухими и лающими.

Сплюнул на землю прозрачный сгусток, без крови, хоть это хорошо. Бок пульсировал болью в такт сердцебиению. Я прижал локоть к ребрам и стоял так, согнувшись, пока пульс не начал замедляться, а боль стихать.

Палыч ждал. Не подошел, не спросил ты в порядке, не предложил воды. Стоял с протоколом и смотрел на меня оценивающе, привыкший работать со спортсменами.

Их дело падать и вставать как ванька-встанька, а его дело жать секундомер и записывать в протокол. Настоящий профи без эмоций.

Степаныч тоже стоял не шевелясь. Но смотрел иначе, не на бумаги, а на меня.

На согнутую спину, прижатый к ребрам локоть, слушал кашель. Лицо неподвижное, глаза прищуренные, чуть прикрытые кепкой на лбу.

Я выпрямился. Вдохнул осторожно и неглубоко. Отпустило.

— Дальше подтягивания, — сказал Палыч.

Мы пошли к турнику за огородом. Два столба и на них труба.

Показался утренний свет, солнце пробило туман. Поле за огородом заблестело россыпью росы, как стеклянной крошкой. Тень от турника легла на землю, длинная и четкая.

Палыч подошел и проверил перекладину. Качнул рукой, труба не шелохнулась, столбы крепкие, проволока держит хорошо. Кивнул. Достал протокол и авторучку.

Я снял кеды, чтобы не утяжелять, подпрыгнул и ухватился за трубу. Хват прямой, на ширине плеч, ладони поверх трубы, пальцы обхватывают ее.

Большой палец снизу, замком. Труба холодная, мокрая от росы и скользкая. Вис полный, руки выпрямлены, ноги не касаются земли. Тело весит сорок килограммов без ватника, утяжелителей и обуви.

Первое подтягивание. Тяга от лопаток, не от бицепсов. Сначала сведение лопаток, затем сгибание рук.

Подбородок над перекладиной, фиксация на секунду, опускание медленное, контролируемое, до полного виса. Палыч все также рядом, смотрит на подбородок, проверяет чистоту выполнения, чтобы подбородок поднялся выше трубы, тогда засчитано, а если ниже то нет.

Второе подтягивание. Третье и четвертое. Тело легкое, детское, сорок килограммов совсем чуть-чуть для турника.

Хорошо что широчайшие мышцы за два месяца окрепли, первые четыре повтора пошли ровно, без рывков, чисто. Палыч считал вслух, негромко: «Раз. Два. Три. Четыре».

Пятое далось тяжелее, руки начали уставать, бицепсы забились, предплечья загорелись. Но я держался за счет техники, и подбородок шел над трубой.

— Пять. — Сказал Палыч

Когда я делал шестое, на подъеме появился кашель. Рефлекторный, от напряжения мышц живота и диафрагмы, которые при подтягивании работают как стабилизаторы и давят