Громовка - Алим Онербекович Тыналин

Я завис на полпути, с согнутыми руками, с подбородком на уровне трубы, и кашлял коротко, сквозь зубы, не разжимая хвата. Пальцы побелели от усилия.

Палыч молчал. Я дотянул, поднял подбородок над трубой и медленно опустился.

— Шесть. — засчитал Палыч.

Седьмое пошло медленнее, с рывком в нижней точке, которого не должно быть, чистая техника не допускает рывков. Но черт побери, чистая техника кончилась на шестом повторении, и осталось только идти через рывок, тягу, боль в боку.

Скрип провернувшейся трубы, побелевшие пальцы.

— Семь.

Дальше пришлось долго зависнуть, секунды на три, пальцы скользили по мокрой трубе, хват поплыл. Тяга снова рывком, грубо, с раскачкой корпуса, Палыч мог бы не засчитать, но мой подбородок все равно поднялся над трубой, четко, с запасом в два сантиметра.

— Восемь. — глухо сказал Палыч.

Последнее, девятое. Руки не тянут. Мышцы выключились, как перегоревшие предохранители.

Сигнал идет из мозга, а мышца не отвечает. Я висел на перекладине, и руки не сгибались.

Тело не желало подниматься, холодная труба врезалась в ладони, бок пульсировал, в горле стояла пробка из кашля. Две секунды. Три.

Попытка тяги от лопаток, включить широчайшие, они еще работают, они крупнее бицепсов, у них есть запас. Тело пошло вверх, медленно, сантиметр за сантиметром.

До трубы осталось пять сантиметров. Четыре. Три.

Я остановился. Тело замерло, руки дрожали крупной дрожью, подбородок застрял в трех сантиметрах ниже трубы. Это проклятое расстояние в три сантиметра, на длину какой-то спичечной головки или полета божьей коровки, было непреодолимым, как пропасть.

Я разжал пальцы и спрыгнул с турника. Ноги подогнулись, но я устоял и выпрямился.

— Восемь, — сказал Палыч и записал в протокол.

Восемь. Норматив на золотой значок выполнен. Все ровно. Без запаса, страховки, на грани. Но блин восемь, а не девять.

Что там у нас дальше, метание гранаты?

Глава 19

Бассейн

Да, теперь метание. Мы пошли на поле за огородом, ровное, скошенное, с колышками на отметках двадцати пяти, тридцати и тридцати пяти метров. Я принес из сарая самодельный снаряд, бутылку с песком, весом семьсот граммов, обмотанную тряпкой.

Палыч посмотрел на бутылку. Потом на меня. Без улыбки и осуждения, просто посмотрел.

Вздохнул, повернулся и пошел к «Москвичу». Открыл багажник, достал деревянную учебную гранату, с металлическим корпусом, окрашенную в защитный цвет, казенную, с инвентарным номером, выбитым на рукоятке. Семьсот граммов, стандарт ГТО.

— На, — сказал он и протянул мне. — Протокол с бутылкой я не подпишу.

Граната тяжелая, непривычная по форме, совсем не бутылка. Центр тяжести смещен к головной части, рукоятка тонкая, гладкая, скользкая от утренней сырости.

Я перехватил ее, покрутил в руке, привыкая к балансу. Три пробных взмаха и рука запомнила вес, длину и момент инерции.

Стартовая позиция для метания. Левая нога впереди, правая сзади, корпус развернут вправо.

Граната в правой руке, рука отведена назад за голову. Разбег на три шага, сначала скрестный, потом подготовительный и наконец финальный. На последнем разворот корпуса, хлест руки, выпуск снаряда под углом сорок пять градусов.

Первый бросок разминочный. Граната улетела, кувыркаясь, и воткнулась в землю между двадцати- и двадцатипятиметровой отметкой. Двадцать два метра это слабо, далеко от нормы.

Теперь уже серьезнее. Полный разбег, разворот корпуса и на выдохе, хлесте руки мне прострелило бок.

Не тупая ноющая боль, к которой я привык, а острая, режущая, от подреберья до лопатки, как будто что-то лопнуло внутри и ткнуло в ребро. Граната ушла криво, левее, с недолетом, на двадцать шесть метров.

Я согнулся, прижал локоть и ждал когда пройдет. Отпустило через десять секунд, но медленно, нехотя, как собака, которую оттаскивают от кости.

Третий бросок контрольный, в протокол пойдет лучший результат. Я стоял на стартовой отметке и часто дышал.

Бок ныл, и граната в руке весила не семьсот граммов, а все семь килограммов. Рука слегка дрожала.

Утро холодное, ясное и красивое, с золотым светом на поле, с россыпью росы на кустиках. Из труб шел дымок.

Три шага разбег, потом разворот и бросок хлестом. На этот раз я выдохнул коротко, резко, не через боль, а стараясь опередить ее, выпуская гранату в момент, когда плевра еще не успела среагировать.

Граната ушла ровно, без кувыркания, по дуге, и воткнулась в землю за тридцатиметровой отметкой.

Палыч подошел и замерил рулеткой от стартовой линии до точки приземления. Тридцать один метр и примерно двадцать сантиметров.

— Тридцать один двадцать, — сказал он и записал.

Тридцать один. Для первого места надо тридцать пять. Для серебряного итога только тридцать. Бронзовый на двадцать пять метров.

Я сейчас кинул на второе место. Можно выдохнуть с облегчением.

Стрельба у Митрича по договоренности. Мы прошли через всю деревню к дому охотника.

Палыч держал портфель в руке, а протокол под мышкой. Митрич ждал у калитки, в галифе, нательной рубахе, с незажженной самокруткой за ухом.

Увидел Палыча и кивнул. Тот кивнул в ответ. Два человека одного поколения. Узнали друг друга с первого взгляда.

Мелкашка ТОЗ-8 лежала на столе во дворе, вычищенная и смазанная. Десять патронов в картонной коробке рядом.

Мишень на щите у забора, на расстоянии двадцать пять метров. Палыч проверил дистанцию своей рулеткой, достав ее из портфеля, кивнул, мол, все хорошо, совпадает.

Я лег на позицию, старую мешковину, расстеленную на земле. Локти в грунт, приклад в плечо. Мишень представляла из себя черный круг на белом фоне.

На пределе моего зрения, контур размытый, но видимый. Правый глаз на линии прицела, левый закрыт.

Вдох мелкий, неглубокий, без раздражения плевры. Выдох. Пауза.

Палец замер на спусковом крючке, а потом начал давить, равномерно, миллиметр за миллиметром.

Выстрел получился глухой. Отдача слегка ударила в плечо.

Я перезарядил, оттянув затвор назад, дослал патрон, лязгнул затвором вперед. Снова вдох, выдох, потом пауза и еле заметное давление на спуск.

Снова бахнул выстрел.

Пять патронов это первая серия. Палыч снял мишень, посмотрел на пробоины.

Четыре в черном круге, одна на границе, в белом, на два сантиметра от края.

Теперь вторая серия, тоже на пять патронов. На третьем выстреле кашель подступил в момент респираторной паузы.

Я задержал его, сжав челюсти, но палец дрогнул, и пуля ушла не туда. Я услышал по звуку, не тот щелчок и не та вибрация приклада. Четвертый и пятый сделал чисто, ровно в центр.

Палыч снял вторую мишень. Посчитал очки, по кольцам мишени, от центра к краю, десять, девять, восемь и семь.

— Сорок одно из пятидесяти, — сказал он.

Сорок