Великий Кузнец - 1 - Анри Олл

Но сон не шёл. Я лежал, уставившись в потолочную балку, по которой ползла тень от голубых звезд за окном. Мысли кружились, как листья в вихре: будущее, кузня, наследство, надежды Григория, моя слабость. Моя бесполезная метка, которая годилась лишь для того, чтобы ставить подписи на великих творениях других. Почему у меня нет настоящего дара? Почему я не могу вложить в сталь огонь, или лёд, или прочность? Почему всё, что я могу — это писать слова, которые ничего не меняют?

Я ворочался. Время текло медленно: звёзды за окном смещались, совершая свой немой путь по ночному небу. В доме было тихо: слышно было лишь тяжёлое, ровное дыхание Григория где-то там за стеной да редкий скрип половиц, остывающих после дня.

А потом звук: не громкий, не крик. Скорее… глухой удар, потом дребезжание, завтем тихий, подавленный стон: снизу, где-то с кухни.

Я замер и прислушался. Может, Аня не спит? В отличии от её отца, что спал мёртвым сном, у нее наоборот всегда был чуткий сон, поэтому по ночам мне следовало либо оставаться в своей комнатушке, либо быть максимально осторожным. Может, сама пошла попить воды и уронила что-то? Но следом послышался шёпот: чужой, грубый, перебиваемый другим. И ещё один звук: приглушённый, точно кто-то пытается крикнуть, но ему не дают.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я быстро сполз с кровати: босиком, в одной рубахе. Пол под босыми ногами был холодным. Я подкрался к люку, что вёл вниз, приоткрыл его на сантиметр и увидел: на кухне, в слабом свете ночника, оставленного на столе, метались тени.

Трое, все в чёрном, с натянутыми на лица тряпичными масками, прорезями для глаз. Один (коренастый, с бычьей шеей) держал Аню. Она стояла в ночной сорочке, бледная как полотно, глаза ее были огромные от ужаса. Его грязная ладонь была прижата к её рту, другая обхватывала её за талию, прижимая к себе. Она дёргалась, но он явно был на в несколько раз сильнее.

Второй, высокий и тощий, обыскивал полки у печи. Третий, поменьше ростом, сгорбленный, копошился у сундука, где Григорий хранил выручку от мелких продаж. Вроде, судя по тихим звукам, доносящимся с кузни, был и кто-то еще, но не был уверен.

— Тише, сучка, — прошипел тот, что держал Аню, и его голос был хриплым, пьяным от злобы. — Не дергайся, и целой останешься, а может, ещё и повеселимся, а?

У меня в глазах потемнело, в ушах зазвенело. Я не думал, я взял свой мешочек с монетами, распахнул люк шире, раскрыл связку с медными монетами, просто резко бросил содержимое с лестницы и закричал во всю глотку:

— МАСТЕР! ГРАБИТЕЛИ!

Звук моего крика в ночной тишине был как удар грома. На кухне всё замерло на долю секунды. Потом высокий грабитель резко обернулся, его глаза в прорезях маски сверкнули. Державший Аню случайно ослабил хватку.

И этого хватило: девчонка, воспользовавшись моментом, вцепилась зубами в его руку. Тот взвыл от боли и отшвырнул её. Она упала на пол, откатилась к печи, хватаясь за полено, лежавшее рядом.

Но я уже не смотрел на неё. Я смотрел на дверь в комнату Григория. Она распахнулась с такой силой, что сорвалась с петли и рухнула на пол. В проёме стоял мастер.

Он был без рубахи, только в штанах и босой. Его мощное тело, покрытое старыми шрамами и налитыми мускулами, казалось высеченным из гранита в тусклом свете. В руке он сжимал не меч, не кинжал, а свой запасной большой кузнечный молот. Тот самый, что весил как годовалый ребёнок. В другой руке лежала короткая, тяжёлая кувалда поменьше, обычно для грубой работы.

Лицо его не выражало ни страха, ни ярости. Оно было… пустым. Пустым и страшным в своей сосредоточенности. Это было лицо не кузнеца, а воина. Того самого третьего ранга (железо), что прошёл через десятки стычек в тёмных переулках и на границах осколков.

— Вон из моего дома, — произнёс он, голос был низким, ровным, но каждый звук в нём был как удар молота по наковальне.

Грабители опешили, но ненадолго. Высокий выхватил из-за пояса короткий меч. Коренастый, потирая покусанную руку, достал дубину с гвоздями. Третий, сгорбленный, отпрянул к двери.

— У нас приказ без… — начал было высокий, но коренастый рявкнул:

— Да знаю я! Но сначала с ним надо разобраться, он нас так просто не отпустит.

Они бросились на Григория одновременно. Высокий с мечом метил снизу-вверх, целясь в живот. Коренастый с дубиной бил сверху, по голове.

Глава 29

Жизнь и надежды

Григорий парировал удар меча кувалдой: металл звенел, высекая сноп искр в полумраке кухни. Одновременно он развернулся всем корпусом, и его большой молот как-то умудрился опить короткую, но страшную для врага дугу в этих стеснённых условиях. Удар пришёлся не по дубине, а по предплечью коренастого бандита. Послышался сухой, отвратительный хруст, как будто ломали сухую ветку. Громила с бычьей шеей взвыл и отлетел, как тряпичная кукла, ударившись спиной о массивный буфет. Посуда на полках задребезжала, несколько тарелок со звоном разбились о пол.

Сгорбленный бандит попытался воспользоваться моментом. Он вынырнул из тени, в его руке блеснуло лезвие длинного, гнусного кинжала, но он не учёл Аню позади.

Девушка с поленом вскочила на ноги и, не раздумывая, со всей силой, доставшейся ей от отца, ударила им нападающего по затылку. Раздался глухой, мокрый стук. Полено треснуло пополам в её руках. Сгорбленный грабитель беззвучно сложился, как пустой мешок, и рухнул лицом в пол. Как минимум он потерял сознание.

Но передышки не было. Двое оставшихся (высокий с мечом и коренастый со сломанной рукой, но всё ещё держащий дубину уже в левой) все еще сражались. Их движения… они точно не просто бандиты, они умели драться в паре. Один атаковал, другой тут же перекрывал возможный ответ Григория. Меч свистел, целясь в ноги, в бока, пытаясь найти проход в грубой, но эффективной обороне кузнеца. Дубина с гвоздями, хоть и в неловкой левой руке, наносила размашистые, тяжёлые удары, заставляя мастера отступать, упираться спиной в стену.

Григорий сражался молча, лицо его было искажено не болью, а невероятным напряжением. Мускулы на его торсе и руках играли, как канаты. Он парировал, уворачивался, отвечал короткими, мощными выпадами кувалды.