Ухорез 1-5 - Василий Горъ

Но второе повторение той же серии жестов помогло успокоиться, так что я медленно въехал на территорию Кремля, на первом же перекрестке повернул направо, зарулил на эстакаду подземного гаража для посетителей и спустился на минус второй этаж. А там получил очередные ценные указания от смутно знакомого Конвойного, припарковался на указанном месте, выбрался наружу и ответил на настоятельную просьбу:

— Оставлять в машине нечего: огнестрел я с собой не брал, а холодняк убрал в бардачок…

Вояка поблагодарил за понимание, попросил следовать за ним и пошел к лифтовому холлу. Там прогнал меня через рамку стационарного сканера, дождался отмашки коллеги, неотрывно пялившегося в экран, дотронулся до сенсора вызова кабинки, впустил меня внутрь, зашел следом и прокатил нас до плюс четвертого. С этого момента и до приемной государя время вело себя как-то не так: во время проверок на многочисленных постах растягивалось, как резина, а в коридорах и анфиладах, наоборот, летело, как сумасшедшее. И не позволяло как следует налюбоваться божественно красивыми статуэтками, картинами, чеканкой, резными дверями, люстрами, бра и другими предметами обстановки. В результате перед лицом секретаря главы государства я предстал в легком раздражении. Впрочем, изобразил изысканный поклон, внимательно выслушал инструкции, уложил в голове самые важные правила поведения в присутствии Императора, дал понять, что все понял, и был допущен в святая святых Кремля.

До «приметного квадрата» на паркетном полу дошел на автомате, замер, поклонился, выпрямился, изобразил статую и, наконец, вгляделся в Виктора Константиновича — оценил короткую стрижку, рубленые черты лица, тяжелый взгляд и все еще атлетичную фигуру, счел, что придворные фотографы почти не ретушируют внешность этого мужчины, уставился в серо-стальные глаза и перешел в режим ожидания.

Государь, изучавший меня, еле заметно прищурился и, наконец, прервал молчание:

— Добрый день, Олег Леонидович.

— Добрый день, Ваше Императорское Величество… — эхом отозвался я и снова замолчал.

— Хорошо держитесь… — продолжил он, сделал еще одну паузу и изменил сценарий аудиенции, озвученный его секретарем: — Располагайтесь: разговор предстоит долгий, а в ногах, как известно, правды нет.

Я, естественно, сел. В ближайшее кресло для посетителей. Опустил руки на подлокотники и снова поймал взгляд Белосельского.

— Вы очень похожи на покойного отца. И это в разы усиливает угрызения совести…

Последней фразы я не понял. Но задавать вопросы был не вправе, вот и промолчал. А Император и не думал замолкать:

— Он был достойнейшим офицером и служил Империи не за страх, а за совесть. За что неоднократно получал ордена в том числе и из моих рук. А я, как выяснилось на днях, его предал: поверив наветам министра обороны, с позором выгнал из «Медведей», лишил наград и отправил в опалу, запретив появляться в столице в течение двадцати лет. Да, материалы, сфабрикованные господином Куракиным, выглядели чрезвычайно убедительно. Но я должен был засомневаться… Должен был. Но не стал. Ибо в тот момент был в ярости из-за гибели двенадцати заложниц, шести офицеров этого спецподразделения и четырнадцати сотрудников полиции. А видеозаписи из командно-штабной машины однозначно подтверждали вину вашего отца…

Тут он расфокусировал взгляд, несколько секунд смотрел сквозь меня, а затем вернулся из прошлого в настоящее и объяснил сразу все непонятки:

— Кажется, я начал не с того. Исправляюсь. Итак, разбираясь в недавней серии происшествий с вами и вашей матушкой, я несколько раз ловил себя на мысли, что упорство, с которым вас сначала пытались удержать в Енисейске, а потом и убить, ничем не обосновано. Поэтому в какой-то момент разозлился и решил прогнать Куракина через медикаментозный допрос. Первую зацепку получил через считанные минуты после начала процедуры — выяснил, что экс-министр обороны люто ненавидел вашего отца. Само собой, начал задавать наводящие вопросы и выяснил первопричину: оказалось, что операцией по освобождению заложников в шестом швейном училище Казани на самом деле командовал Куракин. То есть, отдавал приказы, игнорируя советы аналитиков, пропускал мимо ушей предупреждения офицеров групп захвата, подстраховки и инструментального контроля, слишком рано отозвал саперов и так далее. В результате ЕГО действий «штурмовики» вляпались в минно-взрывную засаду и потеряли шесть человек, а террористы начали стрелять и убили еще двадцать шесть человек. Вашего отца, командовавшего группой захвата, очень сильно контузило и довольно серьезно ранило. Но он нашел в себе силы вернуться в КШМ и избил Куракина до полусмерти. А четверо его друзей удалили записи с камер тактических шлемов и во время следствия не сказали ни слова об этом воздаянии…

Я закрыл глаза и «на мгновение» ушел в себя. Поэтому часть монолога государя прошла мимо:

— … сфабрикованных видеозаписях ваш батюшка игнорировал приказы и командира подразделения, и министра обороны, гнал подчиненных вперед и, в конечном итоге, превратил самую обычную операцию в трагедию. Вот я и разгневался. А Куракин, добившись своего, начал зачищать следы — за полтора следующих года так или иначе уничтожил друзей вашего отца. А его не смог. Ибо Леонид Евгеньевич вышел из вертикали власти, устроился в структуру, никак не зависящую от Куракина, и крайне редко выбирался из тайги даже в Белоярск. А воспоминания об испытанном унижении продолжали жечь душу. Вот постепенно и трансформировались в маниакальное желание уничтожить все, что дорого вашему отцу…

— И что теперь будет с господином Куракиным, Ваше Императорское Величество? — спросил я, наплевав и на инструкции секретаря, и на возможное недовольство телохранителей Белосельского.

Но глава государства счел это нормальным. Или, как вариант, не стал показывать свое недовольство:

— Он уже казнен. Вместе со всеми помощниками. Но их смерти подарят вам, разве что, чувство злого удовлетворения. А с остальным уже помогаю я. Во-первых, специальным указом восстановил справедливость. В частности, признал свою ошибку, вернул вашему отцу награды, внес в список ветеранов спецподразделения «Бешеные Медведи» и отменил опалу. Во-вторых, помогу вашей матушке вернуться в Высший Свет, а вам — поступить в любое высшее учебное заведение Империи вне конкурса. И, в-третьих, избавлю вас и вашу матушку от необходимости зарабатывать себе на жизнь…

Последнего утверждения я тоже не понял. Но Белосельский достал из ящика стола две банковские карты и толкнул ко мне:

— Тут