Еще не поздно 1-5 (версия 2012 года) - Павел Владимирович Дмитриев

Мысли умчались в прошлое. Прямо перед глазами встала ранняя осень в Новониколаевске[76], пора, когда пропитанный моросью воздух еще сохранял летнее тепло. Алексей, двадцатидвухлетний инструктор областного союза потребительской кооперации, переполненный радужными планами, не замечая никого вокруг, выскочил из новенького здания Сибкрайисполкома на Красный проспект. И буквально налетел на по-буржуйски одетую пухленькую девушку, столкнул жертву собственной торопливости с узкого дощатого тротуара на дорогу. Ее высокие сапожки от «Andre Perugia» утонули в грязи чуть не до шнуровки.

Юность не обидчива. Вечером они сидели в зале «Транспортника» на Вокзальной улице и под звуки разбитого пианино смотрели заковыристую семейную драму «Love Never Dies» с очаровательной Мэдж Беллами[77]. Кино, завезенное в начале двадцатых из Дальневосточной республики, но запрещенное к показу в РСФСР, стало первым мостиком между сыном питерского токаря и Клавдией Кривошеиной, падчерицей крупного нэпмана-пивовара.

Симпатия была взаимной. Против ожиданий, родители девушки приняли молодого «голозадого» кооператора неплохо. Пивное дело отчима Клавы держалось крепко, обеспечивало всех восьмерых детей от обоих браков. Впрочем, господин Кривошеин не строил иллюзий на будущее. Местным хлебникам и маслозаготовителям пришлось плохо при новой власти. Диковатые налоги плюс контроль Советского государства над железной дорогой фактически поставили крест на их деятельности, эти товары в отличие от пива продать в Сибири в ощутимых количествах было невозможно. Так что господин Кривошеин невесело шутил под чай с медом: «Дальше Сибири не сошлют!» — и старался понадежнее обеспечить своих близких. Дочерей выдавал замуж, и желательно подальше. Его циничные слова о невеселом будущем России крепко запомнились будущему премьеру СССР.

С тех пор они с Клавой шли по жизни вместе, осторожно обходя все подводные камни. Позади были рождение дочери, срочный переезд в Ленинград, практически побег от раскручивающегося над Сибирью маховика репрессий. Спасибо председателю Новосибирского исполкома, он все предвидел и пытался спасти хотя бы молодых сотрудников.

Затем учеба в Текстильном институте, быстрая карьера по хозяйственной линии, председательство в Ленинградском горисполкоме. Потом война… И вот, ближе к седьмому десятку, снова нужно делать выбор, может быть, самый важный в жизни. Хотя чем возможно удивить человека, который в начале Великой Отечественной организовал эвакуацию тысяча семьсот тринадцати заводов. Да-да, именно тысяча семьсот тринадцати, он помнил каждый из них. С риском для жизни пробивал решение по дороге для блокадного Ленинграда, предложил идею провести трубопровод по дну Ладожского озера. Надо только немного подумать. Ведь все на самом деле очень просто.

Сохранить принципы сталинских времен в чистом виде не выйдет. Без каждодневной расстрельной угрозы, исходившей от великого вождя, все рушилось прямо на глазах. Впрочем, это началось еще до смерти Сталина, стремительно усложняющееся народное хозяйство постоянно вырывалось из узких рамок плановых показателей. Министерства начали распадаться на примитивно-феодальные вотчины, взаимодействующие между собой «не благодаря, а вопреки».

Что проку в коммунистических идеях? Делить справедливо, конечно, научились, но делить-то нечего. Чтобы в этом убедиться, достаточно зайти в магазин или на рынок. Алексей Николаевич все видел собственными глазами, не зря минимум пару раз в месяц посещал ближайший к дому продмаг. Да и в других городах, бывало, до полусмерти пугал своими привычками местных начальников. Двадцать мирных лет прошло, но великолепия, которым встречал «Елисеевский» до революции, не было и в помине. А цены! Отец Алексея Николаевича, токарь-отпиловщик завода «Лесснер», получал в горячие годы Великой войны[78] больше сотни рублей в месяц, а любимый маленьким Алешей шоколад «Жорж Борман» стоил три копейки.

Косыгин лучше других видел глубину пропасти, на краю которой балансировал СССР. Диктатура пролетариата породила чудо индустриализации тридцатых — пятидесятых годов, но стояло оно на ограблении крестьянства «ножницами цен». Как по ресурсам, зерну, мясу, так и по людям, которые подняли советскую промышленность на невиданную высоту и выстояли в войне. Теперь деревня иссякла, метания Никиты Сергеевича ее чуть не добили. Нужен был иной, новый источник роста.

Тяжелая промышленность более-менее двигалась, подгоняемая пинками Кириленко и безумным впрыском денежных ресурсов. С этим ничего нельзя поделать, без ракет и атомного оружия СССР уязвим. При этом производство ТНП катилось под откос, да так, что с цеховиками ЦК боялся бороться. Без их спекуляций и незаконного производства жизнь людей стала бы совсем тоскливой.

Еще недавно как основной вариант экономической реформы рассматривалось серьезное улучшение планирования путем внедрения ЭВМ по Глушкову. Да что говорить, в начале шестидесятых он сам загорелся этой идеей, казавшейся особенно реальной в свете разработки ЦСУ СССР отчетного межотраслевого баланса по восьмидесяти трем отраслям в пятьдесят девятом. Казалось, вот оно, еще немного, и по-научному полный и сбалансированный план вытянет индустрию из трясины мелочных ошибок.

Но реальные предложения апологетов кибернетики не обрадовали, скорее напугали. Чутьем старого хозяйственника Косыгин понимал, что ничем, кроме грандиозного провала, проект ОГАС закончиться не может. Рассказ пришельца из будущего только подтвердил обоснованность этих догадок.

Еще недавно спасением казался компромиссный путь хозрасчетных отношений, в основном уже разработанный и готовый к утверждению на сентябрьском Пленуме ЦК. Но выяснилось, что все это — дорога благих намерений, ведущая в ад. Еще и волнения в Чехословакии накатывают, похоже, еще хуже венгерских. И почему там отличился проживший полжизни в СССР Дубчек — не понятно. Попаданец говорил, что существование СЭВ разделилось после этого на четкие периоды «до» и «после». И ведь полностью прав, паразит, пути назад после танков на улицах Праги не будет.

Что остается? Еще при Маленкове[79] были (а как же без них!) робкие предложения разделить секторы, отдать артельщикам-кооператорам все обувные мастерские, шашлычные и прочие мелкие услуги. Потом, постепенно, перевести в частный сектор производство несущественных товаров, кустарные промыслы и все подобное. А для тяжелой индустрии сохранить прежний сталинский план. Тогда эту инициативу Хрущев отодвинул в сторону, даже не рассматривая. Может быть, зря? Но не так все просто в экономике…

Еще десять лет назад интуиция Косыгина громко кричала: сползание не остановится, частный сектор, как водоворот, будет затягивать в себя отрасль за отраслью. Потому что так проще. Вот только кончится это для тяжелой промышленности серьезным развалом. Хотя где-то на дне сознания Алексея Николаевича, встретившего революцию смышленым подростком, билась мысль: если крушение неизбежно, то лучше уж скорее…

Но как? Вводить