Еще не поздно 1-5 (версия 2012 года) - Павел Владимирович Дмитриев

Встал вертикально, чуть подрабатывая ластами, сдвинул маску вверх, самое время было извиняться-знакомиться, и тут чуть не вплотную увидел красивое улыбающееся лицо под черной гривой мокрых волос.

— Шолом! — Такое мягкое-мягкое, через первую «э» и вторую «е».

Она, что удивительно для израильтянки, ни слова не понимала по-русски. Я ничего не смыслил в иврите. Но это не помешало нам весь следующий час нырять у рифа. Целоваться в маске невозможно, снимать ее в соленом Красном море строго противопоказано. Но наши нескромные руки заменили если не все, то многое. Потом мы долго гуляли по твердой полосе прибоя, обходя не в меру ретивых игроков в мяч, громко смеялись и разговаривали на жуткой английской тарабарщине. Накатил вечер, поужинали в толпе веселящихся бездельников, заполнивших ночной клуб «Dan Eilat». Какая-то неизвестная, но явно демократичная рыба во фритюре прекрасно пошла под билькаровский розовый брют[68], а я даже не знал, откуда взялась моя девушка.

Она только смеялась, когда я пытался что-то узнать. И плевать! Под Ее топиком и легкими шортами ничего не было. Точно знал, мокрый, смятый в кулачок купальник лежал в маленькой спортивной сумочке. Это заводило сильнее, чем красномельничный канкан[69].

Эти маленькие кусочки трикотажа так и остались в сумочке, когда мы свалились в бурлящее джакузи на открытой террасе. Пара стошекельных бумажек легко отворила двери в закрытый на ночь уголок дановского фитнес-зала. Остались только яркие ночные звезды, пенящаяся вода и наши сплетающиеся тела. Оу-у-у-у! Кровать номера меня в ту ночь не дождалась, проснулся в куче огромных белых полотенец, в которую мы упали под утро.

Она уже ушла… Не знаю, как Ее зовут. А Она никогда не узнает моего имени.

Утро четверга началось обычно — тягучим утренним продиранием глаз под кофе и тосты с нежнейшей бужениной. После ее натурального вкуса есть эрзацы типа колбасы и ветчины — занятие для мазохистов, хотя, надо сказать, московская сырокопченая тоже имеет свои прелести. Едва успел допить чашку, как въехавший в ворота кортеж из трех «Волг» охраны и пары ЗИЛов погнал время галопом. Закручивалось что-то посерьезнее очередного кинопоказа, как я уже знал, такой лимузин в СССР положен только местным вождям, в смысле членам Президиума ЦК КПСС. Потопал в кабинет, под бдительными взглядами начальства надо было заниматься делом.

С Шелепиным зашел невысокий пожилой мужчина в обычном для местных партийных деятелей костюме, вид усталый — веки и щеки набрякли и заметно отвисли. Нос крупный, мясистый, уши смешно оттопырены, высокий, но редкий ежик совершенно не скрывал седых висков. Не встречал ничего подобного на парадных портретах ЦК…

— Петр Воронов, — Александр Николаевич представил меня, потом гостя: — Алексей Николаевич Косыгин.

— Добрый день, очень приятно. — В голове промелькнула мысль: «Так вот ты какая, звезда советской экономики…»

Он посмотрел снизу вверх, лишние двадцать сантиметров роста не шутка, но с брезгливым интересом, как мать семейства на большую жабу. Может, ему рубашка с джинсами не нравятся? Так нет другой одежды, как-то не сподобился в смокинге проваливаться в этот колхоз.

Дядька оказался кремень. Сначала в перенос во времени он попросту не верил вообще, как Парижская академия — в метеориты. Пришлось крутить ноутбук и тянуть портфель с мелочами, показывать все. Тут бы и отмороженный на всю голову фанатик сдался. Но Косыгин еще долго сомневался, что СССР на самом деле ждет распад. Показывал паспорт и наклейки, копирайты на софте и наклейки в ноутбуке. Не совсем убедил, но задуматься заставил. Точку поставили «Жмурки», замечательное получилось кино для «выноса» мозга партократам. Спесь и гонор сошли, как грязь на бесконтактной мойке.

Отдал на прочтение очередную редакцию истории СССР — СНГ с тысяча девятьсот сорок пятого по две тысячи десятый, надеюсь, она когда-нибудь станет звездным экспонатом музейной композиции. Пока неофит читал, показывал Шелепину по его же просьбе программы для обработки картинок и видео. Масса опций и крутилочек произвела должное впечатление, тем более что использовать бесплатный Windows Movie Maker для простейшего монтажа домашних роликов не наш путь. В мире ломаного софта ставят Adobe Premier или Sony Vegas — мне больше нравится последний, хотя пользоваться пришлось не более десятка раз, решать задачи типа монтажа отпускного ролика для Вконтактика.

Наконец Алексей Николаевич оторвался от листочков.

— Молодой человек, рассказывайте, что в будущем говорят об экономике СССР, — смешно тряхнув складками на щеках, обратился ко мне Косыгин. Но его светло-серые, глубоко сидящие глаза были серьезны.

— Алексей Николаевич, прошу заранее извинить. Своего мнения у меня нет, могу только пересказать учебники, — подстраховался я.

— Пожалуйста, без церемоний! — чуть поморщившись, он скрежетнул голосом.

— Есть две точки зрения на вашу программу, которая была принята в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. — Я перевел дух, как перед нырком на десять метров. — Положительная точка зрения гласит, что экономические реформы Косыгина — Либермана были вполне успешны. Даже пятилетка шестьдесят пятого — семидесятого годов получила название «косыгинской», или «золотой». Темпы роста составили примерно пятьдесят процентов, что было рекордом всей послевоенной истории СССР.

— Программа на пятилетку еще не принята. — Алексей Николаевич увидел, что я на него кошусь, и решил так подбодрить. — Но начало хорошее.

— В конце шестидесятых ваши реформы частично свернули из-за внешней похожести на Чехословацкую программу реального хозрасчета Дубчека, которая в шестьдесят восьмом году закончилась замаскированным переворотом с последующим подавлением его войсками СССР и стран Варшавского договора.

— Вот даже как…

— Далее ваши предложения по хозяйственным вопросам часто вызывали раздражение у товарища Брежнева, им не давали хода. Темпы развития страны падали. В середине семидесятых из-за несчастного случая на воде вы потеряли здоровье, а через несколько лет вас грубо отправили на пенсию.

— Точно год! — неожиданно сорвался на крик Косыгин. — Вспоминай!

— Э… Кажется, там еще про олимпиаду писали… Наверное, тысяча девятьсот восьмидесятый, — предположил я, ошеломленный метаморфозой, случившейся с чопорным стариканом.

— Вот как, всего пятнадцать лет, — мгновенно подсчитал Алексей Николаевич.

— Будущее можно изменить. — Я попробовал сгладить неприятный эффект. — Все будет по-другому. В любом случае о вас пишут как об идеальном