Фантастика 2026-173 - Александр Вольт

что для девушки твоего воспитания это серьезный шаг. Но ради всего материального, перестань себя накручивать на эту тему. Мне самому уже больно смотреть, как ты чуть ли не грызешь себе ногти от переживаний.

— Я не грызу ногти! — возмутилась она, надув губы. В этот момент она была до боли милой и настоящей.

— Это образное выражение, — усмехнулся я. — В общем, прекрати заморачивать себе голову и отнесись к тому, что случилось, более спокойно. Просто ответь мне на один вопрос.

Я сделал паузу.

— Тебе же было приятно провести со мной время?

Она задохнулась. Воздух с шумом вошел в ее легкие. Не сказал бы, что от возмущения, а скорее от непривычки. Кажется, так прямо, в лоб, посреди бального зала, ей никогда не задавали подобных вопросов.

— Я… я не… — она попыталась уйти от ответа, снова начиная краснеть.

— Стоп-стоп-стоп, — сказал я спокойно, перебив ее. — Еще раз. Я спрашиваю не о том, что ты думаешь по этому поводу, не о том, что скажет общество или твой внутренний критик. Я не спрашиваю у тебя «ну как тебе?». Я спрашиваю чисто об эмоционально-физиологическом аспекте. Мне понравилось провести с тобой время. Именно время, а не то, что случилось. Видишь? Я сказал это легко. Все просто. Теперь ты.

Она замолчала. Ее взгляд перестал бегать и сфокусировался на моем галстуке. Я чувствовал, как в ней идет борьба между воспитанием, которое требовало скромности, и правдой.

Наконец она чуть потупилась, отведя взгляд в сторону, и очень тихо, почти одними губами произнесла:

— Да.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Вот и славно.

С ее плеч словно упала бетонная плита. Я почувствовал это физически — ее тело в моих руках стало мягче, податливее. Напряжение, сковывавшее ее движения, ушло. Она перестала быть натянутой струной и снова стала той девушкой, с которой я танцевал.

Какое-то время мы еще покружились в танце, молча наслаждаясь музыкой и близостью. Теперь Алиса не пыталась держать дистанцию. Она прижалась чуть ближе, позволяя мне вести ее увереннее.

Музыка начала затихать. Последние аккорды вальса растворялись в воздухе, смешиваясь с шепотом толпы.

Мы остановились. Я не убрал руку с ее талии сразу, давая ей время прийти в себя.

— Спасибо, — сказала она наконец, глядя на меня снизу вверх. Ее глаза были ясными и спокойными. — Мне… мне правда стало легче. Ты умеешь находить слова. Даже если они про кортизол.

— Профессиональная деформация, — усмехнулся я, отпуская ее и предлагая локоть. — Пойдем, найдем Лидию и Корнея. Думаю, нам всем не помешает бокал шампанского.

* * *

Массивные стеклянные двери, ведущие из бального зала на просторную террасу, отсекли шум праздника, оставив его где-то там, за спиной — приглушенным гулом голосов и далекими переливами струнных инструментов. Здесь, на свежем воздухе, властвовала иная атмосфера: пахло морем, остывающим камнем и ночной прохладой, которую приносил легкий бриз с побережья.

Владимир Николаевич Муравьев, хозяин этого вечера и один из влиятельнейших людей губернии, подошел к каменной балюстраде, опираясь на нее широкими ладонями. Рядом с ним встал Андрей Иванович Громов. Два старых графа, два патриарха своих родов, чьи судьбы переплетались десятилетиями то в дружбе, то в легком соперничестве, сейчас наслаждались редкой минутой тишины.

Муравьев извлек из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар с фамильным вензелем, щелкнул замком и протянул его собеседнику.

— Угощайся, Андрей. Настоящие, кубинские. Мне их доставляют спецрейсом, минуя таможенные проволочки.

Громов кивнул, с достоинством принимая предложение. Он выбрал сигару, повертел её в пальцах, оценивая плотность скрутки, и, достав гильотину, аккуратно срезал кончик.

— Благодарю, Володя. Ты всегда знал толк в табаке.

Некоторое время они молчали, занятые ритуалом раскуривания. Вспыхнули огоньки длинных спичек, и вскоре над балконом поплыли густые клубы ароматного сизого дыма, смешиваясь с морским воздухом.

Муравьев сделал глубокую затяжку, выпустил дым в сторону темного парка и скосил глаза на старого друга.

— Выглядишь бодрым, Андрей, — заметил он, и в его голосе прозвучала не дежурная вежливость, а искренняя заинтересованность. — Честно признаться, когда до меня дошли слухи из Москвы… говорили разное. Что ты сдал, что сердце шалит, что чуть ли не одной ногой уже там, где нас всех заждались предки. А я смотрю на тебя — орел. Спина прямая, взгляд ясный.

Громов усмехнулся, стряхивая пепел в мраморную урну.

— Слухи, Володя, имеют свойство бежать впереди паровоза и часто сворачивать не на те рельсы. Не буду скрывать, был момент, когда я действительно чувствовал себя… скажем так, неважно. Прихворал немного, да и нервы, сам понимаешь.

Он замолчал на секунду, словно подбирая слова, чтобы не выдать лишнего, но при этом успокоить друга.

— Но сейчас, тьфу-тьфу, всё встало на свои места. Словно второе дыхание открылось. Чувствую прилив сил, какого лет десять не ощущал. Так что хоронить меня рано. Я еще планирую пожить, правнуков понянчить, да и тебе нервы потрепать за покерным столом. А ты сам как?

Муравьев рассмеялся.

— Ну, это святое дело. Без твоих блефов игра теряет остроту. Рад слышать, Андрей. Искренне рад. А сам-то я… да что мне сделается? Скрипим понемногу, как старая мачта, но бурю держим. Тьфу-тьфу, — он постучал костяшками пальцев по деревянной столешнице рядом, отдавая дань суевериям.

Они снова помолчали, наблюдая за тем, как лунная дорожка дробится на черных волнах залива. Разговор тек лениво, как и положено беседе двух людей, которым некуда спешить и нечего доказывать.

— Слушай, Андрей, — Муравьев нарушил тишину, и тон его стал чуть более серьезным, вкрадчивым. — Я тут краем уха слышал, да и сегодня наблюдал… Ты, значит, с Виктором помирился окончательно? Объявил его наследником рода, ввел в курс дел?

Громов кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Да. Виктор показал себя с неожиданной стороны. Я был слеп, признаю. Двенадцать лет я считал его недостойным. А оказалось, что сталь закаляется именно в таких условиях. Он вырос, Володя. Стал мужчиной. Жестким, умным, хватким. Я горжусь им.

— Это видно, — согласился Муравьев. — Порода чувствуется. Но… позволь спросить, как старого друга. А что… что с Димкой-то?

Громов замер. Сигара в его руке дрогнула, выбросив струйку дыма. Лицо старого графа, только что излучавшее спокойствие и уверенность, на миг окаменело. Тени под глазами стали резче, а губы сжались в тонкую линию.

Андрей Иванович тяжело, с хрипом вздохнул, словно ему на грудь положили могильную