Фантастика 2026-149 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

двери учреждения зашел худой с бледным, казалось, воскового цвета лицом молоденький высокий лейтенантик, на его приход мало кто обратил внимание. Внутри здания мельтешили не менее, чем снаружи, отличался лишь контингент мыкавшихся людей. Сержант-дежурный, единственный кто справился о цели посещения. Кто знает, может, «сверчок», скорей всего бессменно находившийся на этом посту, в создавшейся обстановке, уже привычной для него, вычленив чужеродный объект, решил помочь собрату по кадру, а может, начальство именно его заточило на прибывающих в форме. Услыхав про имеющееся на руках предписание из госпиталя, мотнул рукой, направил в нужную сторону.

— Кабинет двадцать два. Капитан Яблоков.

Благодарный кивок за подсказку сопроводился грудным кашлем, но сержант пропустил его мимо своего внимания, занимался уже другим человеком, появившимся в поле его зрения.

Вдох-выдох, вдох-выдох. По широкой лестнице Каретников поднялся на второй этаж комиссариата. Отдышался. Если б не внешность, ну точно старик! Вот она, дверь с номером двадцать два. Постучавшись, вошел.

Седой мужчина с капитанскими шпалами в петлицах и орденом Красной Звезды на груди гимнастерки, сидя за массивным столом, оторвался от вороха бумаг, с интересом разглядывал вошедшего.

— Разрешите войти?

Вымученная улыбка мелькнула на уставшем лице капитана.

— Вошел уже. Проходи. Чего хотел?

Изучив предоставленные бумаги, отложил их в сторону, прижав протезом вместо кисти левой руки, облаченным в черную кожаную перчатку. Посетовал:

— Да-а! Что, выпроводили недолеченным?

Каретников кивнул.

— Снайпер в спину стрелял. — Махнул рукой. — Ребро повредил, пулю из легкого доставали. Живой и ладно, только слабость пока и одышка донимает.

— Понятно. Не боец, короче. Эх, а мне бойцы нужны! Сам видел, добровольцев откуда только можно берем, а кадровых командиров нет. На должности ротных и комбатов ставим партийных активистов, а чего они могут? В окопах собраний устраивать не нужно. Ох, они и навоюют!.. — речь сдобрил парой нелицеприятных выражений. Безысходность сквозила в голосе. Спросил то ли у Михаила, то ли у себя: — И куда мне тебя?.. По-хорошему, в отпуск отправить… Только город почти в кольцо взяли.

Михаил плечами пожал, мол, я пришел, а тебе решать.

— Ладно! Есть место. Думал инвалида вроде меня пристроить. Чтоб не голодал… Н-да! Пойдешь начальником охраны объекта…

Дана между тем не отстала от перевертыша. Понимала, кровник начеку и его сейчас убить сложно. Протиснувшись сквозь толпу, вошла в военкомат, окончательно потеряв того, за кем шла. В здании сплошная круговерть.

— Ты зачем здесь? — сержант с красной повязкой на рукаве задал вопрос.

— Так это…

— Что это? Документы есть?

— Да.

— Показывай.

Предъявила бумаги, взятые с тела убитой при бомбежке девушки ее возраста. Уже думала, не пригодятся, а оно вот как повернулось.

— Оксана Квитко, — прочитал военный. — Беженка.

— Да.

— Смотрю, далеко от дома ушла.

— Да. — Зацикленно, как автомат, повторила в который раз.

— О! Да ты курсы по снайперской стрельбе прошла! — удивленно вертя один из многочисленных бумажных листков, сказал сержант. — Почему не на фронте?

— Так получилось. Вот пришла.

— Молодец, что пришла. Ну, идем…

* * *

Лампы дневного света, мягко освещавшие длинный зал совещаний, после более чем двухчасового совещания в ночное время суток, все же напрягали присутствующих. Нервозная атмосфера витала в помещении. Казалось, что даже стены, обитые панелями из мореного дуба, давят на людей. Огромных размеров карта, повешенная на одну из стен, испещренная разноцветными линиями и условными знаками, изучена, а обстановка на ней разобрана досконально. Собравшийся за большим столом в центре зала весь генералитет Третьего рейха слушал слова своего вождя. На совещании также присутствовали Геринг, Гиммлер, Геббельс, а в среду генералов затесался адмирал Канарис.

Импульсивно поднявшись на ноги, Гитлер подошел к карте и, нервно грызя ногти, молча разглядывал участок фронта, обозначенный цветными карандашами широкий выступ, упиравшийся в Москву. Наконец, обернувшись к сидящим в зале, глазами нашел фельдмаршала.

— Кейтель, планировалось к концу августа закончить кампанию на этом участке фронта и взять Москву. На поверку, мы застряли и топчемся на месте. Что мешает войскам выполнить поставленную перед ними задачу?

— Мой фюрер, был ряд причин, которые не были учтены при планировании летней кампании в целом.

— Объясните.

— Протяженность России, отсутствие хороших дорог и фанатизм местного населения. К тому же войска перегруппировались и подтятнули резервы.

— Чушь! Это все отговорки!

На помощь шефу пришел генерал Йодль.

— Мой фюрер, одна пехота, артиллерия и танковая группа генерала Гудериана не могут прорвать оборону русских. Ко всему прочему войска столкнулись с силой природы. Холод и бездорожье, а иезуитский поступок русских, спустивших на наши войска и свои же населенные пункты тонны воды из водохранилищ, мы вообще не могли спрогнозировать. Много нашей техники и живой силы выведено из строя. Возможность наступать по фронту сильно сократилась, водная преграда встала непроходимой стеной. Разрешите напомнить, что в соответствии с вашей директивой номер тридцать три танковые армии переброшены на юг.

Кейтель опустил взгляд, желваки на скулах ходуном заходили. Зря Йодль вспомнил про директиву, свои ошибки фюрер никогда не признает. Еще в июле Гитлер, решив, что Москва у него в руках, своим личным решением определил Готу с его танками повернуть и наступать на север, а Гудериану — на юг. Слава богу, решение по Гудериану уговорили отменить, только без танков Гота напор на силы противника существенно ослаб. Крайним в плохом исполнении, как всегда, оказался Генеральный штаб…

Гитлер готов уже был конкретно определить виновного, истерично хватая ртом воздух, когда с места поднялся шеф Абвера, адмирал Канарис, обратился к вождю:

— Прошу прощения! Мой фюрер, есть мысль, каким образом захватить и уничтожить Москву.

— Выскажите вашу мысль, адмирал. — С интересом посмотрел на главу армейской разведки Гитлер.

— Мой фюрер, хотелось бы обсудить ее в приватной беседе.

— Хорошо! На два часа прервем совещание.

О чем говорил с Гитлером Канарис, не известно. Но только фюрер вышел к генералам определенно в хорошем расположении духа. Он даже не вспомнил о глупой выходке Йодля. Благосклонно спросил Геринга:

— Герман, сколько самолетов вы способны бросить на Москву?

Командующий люфтваффе сориентировался сразу, благоразумно не стал сетовать на погодные условия, ответил:

— В первом эшелоне — до трех тысяч. Почти полторы тысячи бомбардировщиков и чуть больше истребителей. Если понадобится, то могу и больше.

— Хорошо! Этого вполне достаточно. — С улыбкой едва заметно кивнув адмиралу, продолжил: — Пятидневная готовность. Через пять дней всю свою армаду бросишь на Москву.

— Слушаюсь, мой фюрер!

— Кейтель, через семь дней быть готовым по всему фронту отвести войска на двадцать километров от Москвы, перегруппироваться.

Стоявший навытяжку фельдмаршал попытался уточнить дальнейшие действия:

— Мой фюрер, хотелось бы…

— Это все. Совещание закончено, представителям ставки срочно