Новая жизнь 1-9 - Виталий Хонихоев

— Извини, Кента-сенсей. Ты был мне как отец и мне будет тебя не хватать — говорит Шизука твердо: — и в самом деле моя поездка домой сегодня будет очень грустной.

— Дура — качаю я головой: — ладно, у меня нет больше времени с тобой тут рассусоливать. У меня кровотечение, которое само собой не остановится, и я, кстати, по твоей вине — теперь Марике-тян желание должен. А она — девушка с фантазией…

— Что? — хмурится Шизука, вскакивая на ноги и оглядываясь: — Но…

— Спокойной ночи, принцесса — улыбаюсь я уголками глаз и радуюсь что в помещении нет ветра и не надо делать поправки… Тоц! Шлеп! — и Шизука прикладывает руку к шее, туда, где вырос яркий цветок оперения дротика с сильным седативным средством. Неверяще разглядывает его.

— Ты… — говорит она и падает на колено, потом — валится на бок. Я сижу и смотрю на нее. Столько дел, столько дел.

— Ты живой, puddin'? — раздается голос откуда-то сверху: — У меня аптечка есть.

— Знаешь, я иногда думаю — что со мной не так — отвечаю я куда-то вверх: — потому что или это я больной, или люди вокруг поголовно больные.

— Сейчас я тебе перевяжу. У меня даже кровь для переливания твоей группы есть. — сообщает пространство и раздаются легкие шаги: — И если ты ее не убьешь, то лучше сделай так, чтобы это не повторялось. Я терпеть не могу зашивать тебя без анестезии. Да и тебе самому не понравится…

Глава 16

Есть ли у героев книг или фильмов чувства? Нет, я понимаю, что и те и другие старательно показывают нам — что они есть. Вот она — любовь до гроба и обнимашки на свадьбе, счастливая улыбка невесты и летящий в толпу подружек букет «теперь ваша очередь»… Вот тут — ненависть и жажда мести, скрытый в рукаве клинок, серьезная морщинка между бровей и палец на спусковом крючке, выбирающий слабину… а тут вот — тяжкое безразличие и усталость от жизни, табачный дым к потолку от пепельницы, полной раздавленных окурков, комната дешевого мотеля и отвращение к самому себе.

Или — страх. Вот я сейчас — испытываю страх, нет, скорее даже экзистенциальный ужас, такой, какой испытывали люди в произведениях Лавкрафта, глубинный, всегда живущий где-то на самом дне души и поднимающийся оттуда, снизу, как только что-то потревожит эту темную бездну. Там же где-то обитает и Темный Попутчик, но он никогда не погружается так глубоко… и каждый раз, как что-то падает вниз, туда, все ниже и ниже, исчезая из виду — я словно задерживаю духание, ожидая, что древний ил на дне всколыхнется и оттуда вынырнет этот доисторический ужас, который со мной всю мою жизнь. Доставшийся от наших предков в наследие, ужас-который-всегда-с-тобой. Потому что как только люди получили возможность мыслить абстрактно, моделировать ситуации в голове… проще говоря — выдумывать, первым делом они выдумали этот ужас. Ему два миллиона лет, и он обитал еще в черепе неадертальцев и синантропов, он начинал проникать в черепные коробки наших предков задолго до того, как мы спустились на землю с веток, но настоящую силу он обрел только тогда, когда мы научились думать. Выдумать себе ужас — какая дурацкая идея. И я могу иронизировать над этим, могу отпускать шуточки со сцены, читать об этом лекции, пытаясь рационализировать этот хтонический ужас, но когда он сжимает сердце своей холодной рукой — ничего из этого не помогает.

Острая боль пронзает мне спину, и я стискиваю зубы. Боль — отвлекает, спасибо судьбе за ее маленькие милости.

— Знаешь, а ведь я совсем не тот, за кого себя выдаю — говорю я.

— Конечно — откликается доктор Квинзель, она штопает мне спину и очень сердится, когда я шевелюсь, у нее твердая рука, но давно не было практики, а когда ты двигаешься — говорит она — шов может выйти неровным. Конечно, в этом есть свой шарм, но все же…

— Все мы носим маски — продолжает она: — а уж ты и подавно. Сколько ты всего на себя взвалил — тут и помощник всем и вся, тут и безжалостный мститель, и спаситель человечества и мессия в белых одеждах и правильный сын и брат… ах, да, ты же еще мой puddin'… при этом большую часть ты носишь просто так. Добровольно. Из страха, что тебя не одобрит… нет, не общество, а твоя внутренняя система ценностей и принципов.

— Это называется — тараканы. Внутренняя система ценностей и принципов — это тараканы — поясняю я: — слушай, довольно больно! Вот в жизни не поверю, что у тебя да обезболивающего нет. Это ты специально, да?

— Конечно — я не вижу, но уверен, что доктор Харли Френсис Квинзель прямо сейчас — удовлетворенно кивает головой: — я обожаю причинять боль людям. Вот прямо сейчас сижу и думаю, а не воткнуть ли тебе в спину скальпель, раз уж все так удобно получилось.

— Серьезно? У тебя очень удобная позиция.

— У меня в аптечке нет обезболивающего, потому что эта дура опять его стащила — объясняет она: — а я не проверила. И вообще, от кого-кого, а вот от тебя я не ожидала, что ты дашь ей себя в спину ударить! Вот даже был бы тюбик — я бы его тебе не дала. Потому что у ошибок бывают последствия. О чем ты думал?

— Сссс… — тихо шиплю я, сдерживая порыв вскочить и отбросить ее руки. Больно! Уверен, что она это специально.

— Все. — слышится щелканье ножниц, и я облегченно расслабляюсь. Не тут-то было — ее ловкие руки протирают все сверху обеззараживающим раствором, и я снова стискиваю зубы. На удивление — не так уж и больно.

— Спине — покой в течении недели как минимум — появляется в поле моего зрения Бьянка, стягивающая с рук медицинские латексные перчатки: — разрез глубокий, пришлось сшивать слоями, как и положено. Сейчас такие замечательные материалы для шва — биоразлагаемые, так что швы можно не снимать потом — так заживет.

— Спасибо. — говорю я. Встаю и шиплю. Я теперь как змей — при каждом движении шипеть буду.

— А теперь нам надо поговорить — серьезно глядит на меня Бьянка: — почему ты поступил именно так и что нам делать с… — она бросает быстрый взгляд на дверь в