Знахарь 3 - Павел Шимуро

— Знаю. Будь осторожен — не лезь руками в ил, срежь палку подлиннее и шуруй ей. Пиявки сами прицепятся к свежей древесине, если ты поворошишь дно.

— Сколько нужно?

— Пять штук, если найдёшь. Живых, целых. Посади в горшок с водой и тащи обратно.

Тарек кивнул, развернулся и пошёл к воротам. На третьем шаге обернулся.

— Лекарь, мальчишка-то живой?

— Пока да.

— Ладно, — сказал он так, будто получил не информацию, а приказ. — «Пока» меня не устраивает. Пиявки будут к полудню.

Он исчез за воротами, и Дрен закрыл за ним засов. Я постоял, глядя на серые доски ворот, потом пошёл к южной стене.

Навес выглядел убого, но стоял: два кривых кола, вбитых в землю, поверх растянутая оленья шкура, закреплённая камнями. Под ней Сэйла лежала на боку, прижимая ребёнка к груди, а Дагон сидел рядом, привалившись к валуну, и когда услышал мои шаги по ту сторону стены, повернул голову.

— Лекарь?

— Здесь. Как ночь?

— Она спала, я не спал. Мальчишка дышит, но дыхание… — Дагон подбирал слово, и я видел через щель, как он шевелит губами, пробуя формулировки. — Булькает, как вода на дне котла, когда на самом слабом огне кипит.

Влажные хрипы в нижних долях. Жидкость в лёгких, либо отёк, либо геморрагический компонент — кровь просачивается в альвеолы через повреждённые капилляры. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, и это помогло удержать голос ровным.

— Сэйла пила воду, которую я передал?

— Да, всю. Просила ещё.

— Получит. Дагон, послушай. Сейчас я передам тебе через щель чашку с лекарством — горькая жидкость, мутноватая. Ребёнку давать с пальца по капле, медленно. Две капли и пауза, ждёшь десять ударов сердца. Ещё две и снова пауза. Если ребёнок начнёт кашлять сильнее или вырвет, остановись и скажи мне.

— Понял.

— Сэйле не давать. Ей пока не нужно, и лекарства мало.

Я взял склянку с грибным бульоном, обернул тряпкой и протиснул через щель в частоколе. Пальцы Дагона появились с другой стороны — грязные, с обломанными ногтями, но твёрдые. Он принял склянку аккуратно, как берут новорождённого.

— Погоди, — сказал, когда он уже повернулся к навесу. — Покажи мне его руки. Подними шкуру, чтобы я видел пальцы.

Дагон наклонился к Сэйле, осторожно отвернул край шкуры. Маленькая рука свесилась из-под покрова. Я прижался лицом к щели.

Пальцы синие до второй фаланги, как и вчера. Ногтевые ложа почти чёрные. Кожа на тыльной стороне ладони бледная, с мраморным рисунком, чередование белых и синеватых пятен — признак нарушенной микроциркуляции.

Я прижал ладонь к бревну частокола и замкнул контур.

Четвёртый выдох. Мир вспыхнул, но иначе, чем вчера, потому что сейчас я смотрел не сквозь стену, а через щель между брёвнами, и расстояние до ребёнка составляло чуть больше двух метров. Каналы загудели под нагрузкой, правый канал в предплечье — вчерашний рекордсмен на двенадцать секунд, натянулся, как трос лебёдки.

Я толкнул поток дальше — не внутрь себя, а наружу, через ладонь, в бревно, сквозь древесину, и дальше, по воздуху, по тем двум метрам пустоты, которые разделяли меня и синие пальцы.

Каналы горели. Правое предплечье пульсировало горячей болью, как нарыв, который вот-вот вскроется. Двенадцать секунд. Тринадцать. Четырнадцать.

Картина проявилась на пятнадцатой секунде — рваная, неустойчивая, как сигнал старого телевизора с помехами, но я увидел достаточно.

Тромбы в пальцах оставались без изменений — «старые», плотные. Тромбы в голенях продвинулись к коленям. Свежие формировались в предплечьях, ближе к локтям. Каскад шёл от периферии к центру методично, неумолимо, как линия фронта, откатывающаяся к столице. Когда тромбы доберутся до лёгочной артерии, тромбоэмболия, и никакой грибной бульон уже не поможет.

Шестнадцать секунд. Семнадцать. Восемнадцать.

На восемнадцатой канал дрогнул — я почувствовал, как поток срывается, теряет когерентность, рассыпается, и оборвал контакт, прежде чем начались судороги.

Выпрямился, после чего прижал правую руку к бедру, пряча тремор. Пульс — сто восемь. Дышал через нос медленно, заставляя сердце успокоиться.

Восемнадцать секунд. Шесть дней назад было семь. Стресс и необходимость расширили каналы, как экстренная нагрузка расширяет коронарные артерии у спортсмена в разгаре гонки. Тело адаптировалось, когда ему не оставляли другого выбора.

— Лекарь? — голос Дагона из-за стены. — Ты в порядке?

— В порядке. Давай ребёнку лекарство, как я сказал. Две капли, пауза, две капли.

— Делаю.

Я отошёл от стены и сел на бревно у колодца. Закрыл глаза. За веками плыли бурые пятна тромбов, и я пересчитывал их, как пересчитывают монеты перед важной покупкой, зная, что не хватает.

У ребёнка были сутки. Может, двое, если организм упрётся. Грибной бульон, даже если сработает, не остановит каскад свёртывания — он может ослабить инфекционный триггер, замедлить аутоиммунную реакцию, выиграть время, но тромбы, которые уже сформировались, никуда не денутся. Для их растворения нужен антикоагулянт. Нужны пиявки. Или…

Я открыл глаза.

Ивовая кора!

Салициловая кислота содержится в коре ивы белой. На Земле — некий предшественник аспирина, ацетилсалициловой кислоты. Отвар из коры использовали тысячи лет, задолго до Байера и его лаборатории: Гиппократ, Диоскорид, средневековые монахи. Не антикоагулянт в строгом смысле, скорее антиагрегант, подавляющий слипание тромбоцитов. Слабее гепарина, слабее гирудина, но доступный, простой и, что важнее всего, растущий у каждого ручья на планете, включая этот.

Я встал с бревна и пошёл к воротам.

Горт перехватил меня на полпути. Он шёл от грядки, и по его лицу было понятно, что новости есть.

— Лекарь! Мох-пятёрка, тот, на который ты капнул утром, он зеленее стал! Прямо на глазах, как будто его водой полили! А шестёрка, на которую ничего не капал, такая же, как была!

Грибной бульон не токсичен для живых тканей, по крайней мере, при наружном контакте. Косвенное подтверждение — не доказательство, но лучше, чем ничего.

— Хорошо. Горт, ты сегодня на водоносный маршрут?

— Ага, с Рыжим, с мальцом Дреновым. Уходим через час.

— Перед уходом спустись к ручью. Там, где он загибается к западу, растут ивы — невысокие, с серой корой и узкими листьями. Знаешь?

Горт наморщил лоб.

— Это которые над водой нависают? С ветками до земли?

— Они. Срежь мне кору с двух-трёх веток, толщиной в палец, длиной с локоть. Молодую, с тонких ветвей, не со ствола. Можешь?

— А чего не мочь? — он уже лез в карман за ножом. — Только зачем тебе? Ива-то ни от чего не помогает, горькая, как желчь, скотина и та не жрёт.

— Горькая, именно это мне и нужно.

Горт пожал плечами, развернулся и потрусил к воротам. Смотрел ему в