Речной Князь. Книга 2 - Тимофей Афаэль

духом варёной рыбы, печёного лука и свежего хлеба. Дарья орудовала у печи, помешивая что-то в большом котле, а Зоя сидела у окна и споро чистила репу, складывая очистки в деревянную лохань. Обе подняли головы, когда я вошёл, и обе заулыбались. Дарья широко, по-матерински, а Зоя робко, опуская глаза и тут же снова поднимая их на меня.

— О, явился, полуночник, — Дарья отложила ложку и упёрла руки в бока. — Я уж думала, ты там у горна и помер вместе с горшками. Садись давай, накормлю, а то на тебя смотреть страшно — одни глаза на лице остались.

Я сел на лавку у стола, и через минуту передо мной стояла миска ухи, от которой поднимался ароматный пар. Рядом лежал толстый ломоть ещё тёплого хлеба. Дарья плеснула в кружку кисловатый и терпкий взвар из сушёных ягод.

— Ешь давай, — она села напротив, подперев щёку кулаком. — И рассказывай, чего вы там с Пахомом намудрили. Всё Гнездо обсуждает, а толком никто ничего не знает.

— Горшки делали, — я зачерпнул ухи, обжёгся, подул. — Особые. Для дела.

— Для какого такого дела горшки среди ночи жечь? — Дарья прищурилась. — Бабы болтают, что ты там колдовал у печи, огонь из ничего вызывал. Одна божилась, что своими глазами видела, как из трубы искры летели до самого неба.

— Не колдовал. Работал.

— Ага, работал он, — Дарья хмыкнула, но в глазах её плясали весёлые огоньки. — Знаешь, что про тебя в Гнезде говорят?

Зоя оторвалась от репы и тоже посмотрела на меня. По её лицу было видно, что ей очень хочется вставить слово, но она не решается.

— Ну, расскажи, — я отломил кусок хлеба и макнул в уху. — Интересно послушать.

Дарья подалась вперёд и понизила голос, хотя в поварне кроме нас никого не было.

— Народ на два лагеря разбился, Ярик. Одни говорят, что ты колдун, что Чернобог тебе ворожит. Помнят, как ты на берегу жнецом к нему нанимался, все ж видели, как ты слова говорил. Мол, с тех пор тебе всё удаётся, потому что тёмный бог за тобой стоит.

Она сделала охранный жест.

— А другие?

— А другие говорят, что ерунда это всё, — Дарья усмехнулась. — Что ты просто башковитый и удачливый, и никакого колдовства тут нет. Что караван с солью ты учуял, потому что глаза на затылке, а не потому что Чернобог нашептал. И княжьих утопил, потому что умелый.

— И кого больше? — спросил я, прихлёбывая уху. — Тех или этих?

— Поровну, считай. Но знаешь что интересно, Ярик?

Дарья откинулась назад и окинула меня оценивающим взглядом.

— И те, и другие тебя теперь уважают. Раньше ты был кто? Заморыш, а теперь?

Она махнула рукой куда-то в сторону Гнезда.

— Теперь с тобой Атаман советуется при всех. Волк тебя слушает, хоть и скалится по привычке. Даже кольчужники его перестали на тебя волком смотреть. Раньше они от чёрной кости нос воротили, сам знаешь, а теперь — ничего, притёрлись. Вчера видела, как Лыко с Гнусом у колодца воду вместе набирали и ржали над чем-то. Раньше такого не было.

— Это война так сплачивает, — сказал я. — Когда впереди общий враг, свои дрязги забываются.

— Может, и война, — Дарья кивнула. — А может, и ты. Ты ведь ни перед кем не гнёшься, Ярик, но и не задираешься попусту. С мужиками работаешь наравне, в грязь лезешь, руки не бережёшь. Люди это видят и ценят.

Зоя наконец не выдержала:

— Дарья правду говорит. Про тебя хорошее говорят, Ярик. Даже те, кто колдуном считает — и те с уважением. Боятся немного, но уважают.

Я посмотрел на неё, и она порозовела, но взгляда не отвела. Осмелела девка за последние дни, это хорошо.

— А ещё соль, — добавила Дарья, поднимаясь и возвращаясь к своему котлу. — Ту, что с княжьего купца взяли, когда ты караван учуял. Помнишь?

— Помню.

— Так вот, эта соль нас сейчас и спасает. Нерест же идёт, рыбы — завались, лодки с уловом еле до берега догребают. А солить чем? Раньше соли в Гнезде было — кот наплакал, половину улова пришлось бы сразу есть, пока не протухла. А теперь — вон, бочки за бочками набиваем. На всю зиму хватит, да ещё и на обмен останется.

Она помешала варево и добавила через плечо:

— Так что, колдун ты там или не колдун, а Гнездо тебе благодарно. И я благодарна. И Зойка вон тоже, хоть и молчит как рыба.

Зоя покраснела и уткнулась в свою репу. Я заметил, как её губы тронула легкая улыбка.

Я доел уху, допил взвар и поднялся из-за стола.

— Спасибо за обед, Дарья, и за новости. Слушай, налей мне еще три миски с собой. Там Рыжий, Гнус и Бес варево мешают, с утра маковой росинки во рту не было.

— Еще чего удумал! — Дарья уперла руки в крутые бока. — Буду я посуду по всему Гнезду собирать. И так дел по горло. Зови своих оглоедов сюда, пусть на крыльце поедят, а то грязные поди как черти, припрете мне в избу свою смолу, вонять неделю будет.

Она махнула на меня полотенцем:

— Ну и в обед приходите — пирогов со свежей рыбой напеку. Заслужили.

Я кивнул и вышел в яркое весеннее утро. От реки тянуло свежестью, стучали топоры, женщины перекликались у мостков.

Парни нашлись на косе. Воняло там знатно — селитру очищать не щи хлебать. У Гнуса от копоти лица было не видать, Рыжий зло матерился, а Бес хмуро толок пестом смесь.

— Хорош дышать гарью, — бросил я. — Дарья есть зовет.

Дважды повторять не пришлось.

Спустя десять минут мы сидели в ряд на широком деревянном крыльце поварни. Дарья вынесла миски с наваристой ухой и ломти ржаного хлеба. Парни мели еду так, будто неделю не ели — только деревянные ложки стучали.

— Лютая дрянь выходит, Кормчий, — прочавкал Гнус, вытирая рот тыльной стороной ладони и оставляя на щеке сажный след. — У меня аж глаза режет. Если оно так же рванет, как воняет, княжьим псам не поздоровится.

— Рванет, — коротко ответил я.

Рыжий выскреб остатки юшки куском хлеба и отправил в рот.

— Народ ходит, косится, — негромко сказал он, глядя на пустую миску. — Зубами скрипит, что Атаман нас от лова освободил и к тебе приставил алхимичить.

— Пусть скрипит, — хмыкнул Бес, облизывая ложку. — Его дружинники с утра сети тягают да бревна таскают, а мы вроде как при важном деле. Как «белая кость», мать их.

Они коротко усмехнулись. Парни всё ещё привыкали к тому, что перестали быть тягловым мясом на самом