Сухой Лиман - Павел Смолин

— Молодой, — кивнул я. — Жалко. Не повезло.

— Не повезло, — тихо, задумчиво, повторил Прохоров.

— Ты эта, сынок, — подошел к нам довольный Ефимыч, попыхивая самокруткой. — О херне не думай. Война, — он затянулся и выдохнул. — Всякое на ней бывает.

Двадцать семь человек. Пара легко раненых и кое-как подлеченных румынами — мы промыли им раны самогонкой под грустным взглядом Ефимыча. Четверо — без сапог, в обмотках. Теперь сапоги есть, с врагов, но ноги убиты. Я смотрел на эту толпу и думал. Мы не дотащим всех до Одессы. Это просто нереально. Даже если разделимся, даже если кого-то понесём.

С другой стороны — оставить их тут, в тылу — значит вернуть в плен или хуже. Я зажмурился. Нет хорошего решения. То, что я сейчас сделаю — единственный возможный вариант.

— Мы с группой уходим и берем человека три из добровольцев. Идём дальше к Одессе — быстро, прорываемся через большак. С шумом — постараемся отвлечь побольше врагов.

Дорошенко помрачнел.

— Остальных поведете вы с лейтенантом. Через лес, потихоньку.

— Я знаю куда, — посмотрел на него Ефимыч. — К Николаеву выведу. Далеко, но не бросать же вас?

Я зажмурился.

Спасибо, дед.

* * *

К нашим мы вышли ночью. Усталые в край, расстрелявшие по пути почти все патроны, но довольные проделанной работой.

— Свои! — с полусотни метров прокричал я часовым.

Они перепугались, ощетинились в нашу сторону винтовками:

— Пароль?

— Не знаю, мы из окружения, — ответил я, не вдаваясь в детали.

— Сколько вас?

— Пятеро.

Одного из освобожденных мы потеряли четыре часа назад, когда разряжали остатки патронов в небольшую, но хорошо сработавшую в ответ колонну.

Не повезло.

— Руки вверх, выходим по одному!

Мы вышли.

— Вон в нагрудном документы, — подсказал я.

Часовой проверил.

— Надо командира звать, — решил он. — Постойте пока.

Вернулись.

Глава 19

К особисту я попал через три часа после того, как «принявший» нас лейтенант отзвонился по полевому телефону. По пути я успел узнать, что числюсь пропавшим без вести уже две недели и три дня. Рудько успел перебраться в Одессу и въехать в маленький кабинет пыльной конторки на втором этаже здания царских времен. Преемственность в каком-то смысле — замени портрет Сталина над окном на царский и переодень особиста в мундир, ничего особо не изменится.

— Давай еще раз пройдемся по пунктам, — предложил Рудько.

— Третий раз уже, товарищ капитан, — вздохнул я. — Жрать охота.

— Да у тебя полный вещмешок консерв! — иронично заметил он. — Не нажрался сосисок, чтоли?

— Свое кушаю, честно добытое, — шаркнул сапогом я. — Хотите персиков, товарищ капитан?

— Хочу, — неожиданно согласился Рудько.

Пришлось забраться в вещмешок и поделиться с особистом.

— Спасибо, — вполне человечно поблагодарил он и открыл банку штык-ножом.

Я тем временем открывал сосиски:

— А че, вкусные сосиски. Знаете историю про царевых генералов и немецкие сухие супы?

— Не-а, — признался особист, хлюпнув персиком.

— Немецкий капиталист делал гороховые брикеты, типа в котел кидаешь и получается суп. Провели испытания. Генералы отказались — цитирую: «солдат с них пучит».

Рудько вежливо улыбнулся, доел персик и положил нож на банку, вернувшись к протоколу:

— Итак…

Он перечислил весь наш триумфальный путь, начиная со смерти Серова — о нем я рассказывал первый час встречи, а за второй мы дважды его закрепили. Рудько читал, я — кивал и жевал, и когда он закончил, признался:

— Третий раз слушаю, а все равно впечатляет.

— Людей бросили, — скучным тоном заметил он.

— Бросили, — поморщился я. — Виноват, товарищ капитан — признаю. Морально низкий поступок. Верите-нет — совесть поедом ест. Но че мне было делать? Все — взрослые люди, солдаты. С конвоя оружие сняли, немножко пайков. Мы им всю жратву, что у нас на тот момент была, оставили. И пока ниче не ясно. Я верю — дед выведет.

— Надеюсь, — вздохнул он. — Давай теперь посмотрим, что за карты ты принес. Не стесняйся, — махнул рукой и взял первую карту из небольшой стопки.

Карта Серова, на которой я дорисовал все, что увидел по пути, легла поверх папки, журнала и пары трофейных блокнотов с записями на румынском.

— Это что за линия?

— Маршрут. От нашей передовой — к складу, потом отход. Потом мост. Потом лагерь БК. Потом конвой с пленными.

— А крестики?

— Места операций. Кружочки — где мы видели секреты противника. Стрелки — маршруты их колонн, что засекли.

— Цифры?

— Время. Если знал. Где не знал — не ставил.

Рудько водил пальцем по линии. Не торопясь. Я сидел и ждал.

— Сидорин.

— Я.

— Карты так составляют штабные офицеры.

— Я по бумагам видел, как составляют, товарищ капитан. У Серова в планшетке была образец.

— А до Серова где видел?

— У ротного. Товарищ капитан, ну че там уметь? На местности ориентируюсь хорошо, азимут брать, могу соотносить то, что вижу, с картой. Ноги расстояние помнят — знаю, как километр по лесу выглядит.

Рудько кивнул и достал из-под карты протокол.

— Да сука, — чертыхнулся я.

Он проигнорировал:

— Давай теперь пройдемся еще раз. Начнём по порядку. Когда Серов погиб?

— Третьего октября. К четырём утра по моим часам, — показал.

— Где?

— Метрах в восьмидесяти от оврага со складом, в сторону леса. На отходе.

— Как именно?

— Взрывная волна. На сосну бросило, прямо грудью на сук.

— А сук этот — какой длины был?

Я моргнул.

— Не мерил, товарищ капитан. Склад детонировал, румыны бегали и стреляли, надо было сваливать. Вот так где-то, — показал на своей руке.

— Серов погиб сразу?

— Полагаю — жил на суку еще пару секунд, — раздраженно ответил я. — Я не знаю, сколько времени живет человек, которому сук сердце через спину выпихнул.

— И ты принял командование.

— Принял, товарищ капитан — мужики замешкались.

— Откуда ты знал, что нужно забрать с тела Серова карту и записи?

— Если мы с разведчиками и своими на операциях снимали с румынов карты и записи, значит и они так делают. Отдавать нельзя.

— Ты это