Сухой Лиман - Павел Смолин

К концу второго дня дед остановил группу и сходил в деревеньку рядом на разведку. Вернувшись, прислонил ружье к дереву, сел на большой корень:

— Завтра по полудню большак пройдёт колонна. Кум мой передал — вчера видел, как из Тарутино гонят. Пленных красноармейцев. Точно сколько — не знаю, но человек тридцать-сорок. Охраны — дюжина с лишним.

Я посмотрел на часы:

— Десять-двенадцать часов, получается. Где лучше встретить? — посмотрел на Ефимыча.

— На пятой версте от хутора. Большак сужается, между двух холмов. Дорога одна — не объехать.

— Звучит идеально, — оценил я. — На рассвете идем смотреть.

К рассвету мы были на месте. Мы с Журавлёвым в бинокль рассматривал большак. Два холма — правый повыше, левый пониже. Между ними — дорога метров на сорок, потом снова выходит на ровное. Кусты по обочинам — густые. Деревья по холмам — сосны.

— Прохоров, с пулеметом на правый холм, — принялся расставлять людей я. — Журавлев — на левый, бить по охране впереди и сзади. Дорошенко — со мной, в кустах вон тех, — указал на дальний край обочины. — Сосновский — вон туда, чуть дальше, для подстраховки.

— А че не с вами? — спросил он.

Потому что на вчерашних тестовых стрельбах в лесу ты показал, что нихрена стрелять не умеешь, и лучше посадить тебя туда, где ты не помешаешь.

Отвернувшись от бинокля и повернувшись к новичку, я объяснил:

— Потому что кто-то должен прикрывать оттуда.

— Понял, — отвел он взгляд.

Я посмотрел на Ефимыча:

— Дед, тебя куда-нибудь поставить?

— А поставь, — ухмыльнулся он. — Все равно в могиле одной ногой, а так хоть по фашистам пальну разок.

— Разок не надо, надо побольше, — улыбнулся я. — Вон в тех кустиках хорошо будет, — показал. — Кто-то там по-любому залечь захочет, когда начнется.

— Само то для старушки моей, — погладил ружье дед.

— Прохоров, — повернулся к пулеметчику. — Работаешь по флангам. По удобному в приоритете, — подумав, я спросил. — Понимаешь, что будет?

Пожевав губами, он отвел взгляд:

— Могу кого-нибудь зацепить.

— Сигналом начать будет мой крик «Ложись», — продолжил я. — Задержка — одна секунда. Это много, Антон.

— Да хер с ним, командир, — поморщился он. — Че, заднюю давать теперь что ли? Фашисты мужиков все равно в лагерях сгноят, а так… — он махнул рукой.

— Хер с ним, — согласился Журавлев.

— Хер с ним, — кивнул Дорошенко.

Сосновский промолчал, дед уселся на камешек, стянул сапог и перенадел толстый, вязаный шерстяной носок.

— Ну все, по позициям, — скомандовал я.

* * *

Колонна показалась в начале одиннадцатого. Раньше, чем мы ждали. Сначала вдалеке появилось облачко дорожной пыли, затем — люди. Впереди — тройка румынов, за ними, метрах в двадцати — колонна наших человек в тридцать. Мужикам плохо — который день идут без нормальной жратвы и в неизвестность. Исхудать не успели, но изможденные и потрепанные. Рядом с колонной, слева и справа — по пять конвоиров. Позади колонны — еще четверо. Интервал до колонны такой же, метров двадцать. Всего — семнадцать конвоиров.

Колонна подошла ближе, и я в бинокль смог разглядеть форму одного из передней тройки. На плече — такая же нашивка, как у мертвого ОУНовца там, в секрете. Сука.

Я моргнул. Снова посмотрел в бинокль.

Ладно.

Когда колонна пошла между холмами, я выдернул чеку гранаты и заорал:

— Ложись!!!

Граната ушла в замыкающих — от них до колонны метров двадцать, и часть осколков впитают они.

После утомительного марша среагировать на команду успели не все — часть мужиков бросилась лицом в дорогу, другие — замешкались. Граната еще не взорвалась, а я уже выстрелил в ближайшего румына слева от колонны. Пулемет заработал одновременно со взрывом, скосив передних конвоиров. Передергивая затвор, я краем глаза увидел, что с замыкающими покончено и выстрелил в другого «флангового» — он пытался понять, куда целиться.

С той стороны работал Журавлев, а Дорошенко рядом со мной успел дважды промазать. Прохоров перевел огонь, помогая Журавлеву короткими очередями. Я снял третьего с нашей стороны, Дорошенко наконец-то попал в четвертого, а пятый попытался убежать вперед. Куст рявкнул крупной дробью, и румын улетел через дорогу.

Наши к этому моменту успели залечь все, поэтому, когда наступила тишина, я поднялся из кустов:

— Свои! Подъем, бойцы!

Пленные начали приподниматься. Тот, что был ближе к нам — мужик лет тридцати, с щетиной по подбородок — сел на землю. Посмотрел на меня. Глаза у него были пустые — не от страха, от того, что он уже ничего не ждал.

— Старший по званию? — спросил я.

— Ты кто? — спросил мужик.

— Лейтенант Костин! — почти одновременно ответил из середины колонны.

— Русский, — ответил я мужику.

Его лицо начало меняться, он поднес к нему дрожащие руки, всхлипнул и заплакал. Из кустов и с холмов появлялся наш отряд, сражу же начав собирать с румынов трофеи, а из колонны вышел сухощавый усталый парень лет двадцати двух в оборванной гимнастерке без знаков различия.

— Костин, Гена, — представился он.

— Сержант Сидорин, — козырнул я. — Вася. Извините, товарищ лейтенант, командование передать не могу.

— Какое там «командование», — отмахнулся он и после паузы добавил. — Спасибо, мужики.

— Сколько вас?

— Двадцать вос… — он посмотрел вперед, где на дороге лежал мертвый наш. — … Двадцать семь.

Прохоров спустился с холма и смотрел на убитого, положив пулемет на плечо.

— Успокой, собери и проинструктируй бойцов, — велел я Костину. — Скоро уходим, — направился к Прохорову.

— А куда? — спросил меня в спину лейтенант.

В самом деле — куда? Ладно, по мере поступления.

— Потом! — махнул Костину рукой.

Шагая мимо колонны, ловил на себе радостные, заплаканные, прощупывающие и смущенные взгляды:

— После войны к каждому в гости приеду, за благодарностью! — громко заявил я.

Реакция — смешанная, но оживленная.

— Бойцы, ко мне! — пролетела над колонной команда Костина.

Я подошел к Прохорову.

— Молодой, — кивнул он на мертвеца.

Русый парень лежал лицом вверх и смотрел в небо карими глазами. Вместо груди — месиво из гимнастерки, костей