Дон - Константин Градов

Анне, ни в Калаче. Сегодня он играл что-то новое. У Гладкова за полтора года в полку я насчитал у него три собственных мотива, которые он играл без слов, без слушателей и не по просьбе — один он играл осенью сорок первого после первой потери в эскадрилье, второй — в декабре под Москвой после возвращения с пустых рейсов, третий — в феврале в Кашине, когда полк пополнялся первым набором молодых. Сегодня он играл четвёртый. Я этому четвёртому у себя в голове не дал названия. Гладков, видимо, его сочинил сегодня, и придавать ему названия завтра у меня не было оснований. Это был его мотив, не мой; я только слышал и помнил его, как помнил три предыдущих.

* * *

Четвёртого августа в полк прибыл Морозов.

Полевой госпиталь в Анне выписал его двадцать второго июля, как и обещал; на лёгкий режим он перешёл на двадцать третьего, и до полка добрался на полуторке через Бутурлиновку только сегодня. Дорога через тыловые пункты у него заняла одиннадцать дней — это была обычная для возвращающихся раненых волокита по сводным маршрутам.

Морозов слез с полуторки у штабной. На нём была новая гимнастёрка — старую, видимо, в Анне забраковали из-за пятна крови на правом рукаве. Правая рука у него двигалась — не полностью, но в основном объёме. По его движению я понял, что предплечье до конца не зажило, и что часть силы в кисти ещё не вернулась. Но он мог достать что-то из кармана, и мог держать в правой ручку. Это для лётчика — основной минимум.

Захаров оказался у штабной первым. Я подъехал через минуту от стоянки. Морозов обнял Захарова — коротко, левой; правую он не торопился класть на чужое плечо. Потом он повернулся ко мне, и я ему пожал руку левой, не правой, не уточняя — я по его осторожной правой это понял сам.

— Алексей Петрович, командир.

— Морозов. С возвращением в полк.

— Доехал я, наконец, через Бутурлиновку.

— Захаров, — я обернулся к нему. — Часы.

— Часы со мной, — Захаров уже расстёгивал свой правый нагрудный, доставая трофейные карманные на цепочке. Он их держал две с половиной недели в этом кармане, и за это время цепочка чуть потёрлась о ткань, но циферблат был чистый. Захаров протянул часы Морозову. Морозов взял их левой — правая ещё не была для этого готова — и быстро положил в свой левый нагрудный, не оглядывая. Не на проверку. Не на сравнение. Положил, и всё.

— Захаров, — обронил Морозов негромко. — В кабине часы тикали?

— Тикали, не вылазили.

— Я в Анне один час их разбирал левой. По одной шестерёнке за раз. Доделал к двадцатому. Доктор смеялся, говорил — лётчик к матчасти прирастает быстрее, чем к ходячести.

— Доктор у тебя был с юмором.

— Был. Капитан Лебедев, из госпиталя Анны. Я ему обещал — если выживу до сорок пятого, найду и куплю стакан.

— Это правильное обещание.

Морозов отвернулся к крылу. У него сегодня улыбка была другой формы, чем до ранения — чуть уже, чуть медленнее, с задержкой в правом углу губ. Это была видимо привычка к раненой стороне, которая в полку у возвращающихся привычно держится ещё две-три недели после выписки. Я знал по Захарову зимой ту же траекторию. У Захарова к маю улыбка вернулась к прежней форме; у Морозова она вернётся, видимо, к сентябрю — после ранения в правое предплечье восстановление мимики идёт иначе, чем после ранения в бедро. Я об этом подумал коротко, как считает старый врач полка восстановление по типу ранения, по форме, а не по содержанию.

Он пошёл к своей машине. Захаров пошёл за ним — на полшага позади, как ходил за Морозовым с октября сорок первого. У них с Морозовым в полку за год выработалась эта траектория: при возвращении к машине после долгой паузы Захаров шёл за ним, не специально, а просто потому, что машина Морозова была через одну после моей семёрки, и тропка к ней лежала через мою стоянку. Сегодня Захаров эту траекторию воспроизвёл без задумывания, и Морозов на спину Захарова за полшага по ходу не оглядывался — для них обоих этой проверки не требовалось. Я остался у штабной. Кожуховский, который стоял у двери и слушал нас, шагнул ко мне.

— Алексей Петрович, по машинам — подтверждаю на пятое. Завтра утром. Доставят с авиабазы под Камышином, перелётом своим ходом. Стрелки-радисты к завтрашнему получат вашу подпись на закрепление по машинам.

— Хорошо, Иван Емельянович.

— Ты уже думал, кто к тебе?

— Михаил Степанович Ковальчук, из стрелков-радистов.

— Из той четвёрки, что в палатке у штабной?

— Из той самой четвёрки. Из Полтавской области, Лохвицкий район.

— Ты его выбрал сам?

— Я ему сказал в воскресенье — «по моему предчувствию, ты сядешь ко мне». Не приказ был. Не утверждение. По форме — предчувствие. Сегодня я это закрепляю как решение. Я с ним поговорил по математике, потом по семье. Он молчаливый, по работе должен пойти ровно.

— Хорошо. С Бурцевым согласуй на завтра.

Кожуховский не ответил и пошёл к штабной палатке. Я постоял у крыла полуторки. На пыльном борту полуторки осталась тёмная полоса от Морозовского сидения — он, видимо, по дороге не вставал, и за одиннадцать дней пути на гимнастёрке у него осталось ещё одно пятно, теперь с дороги.

* * *

Вечером пятого числа за день до прихода машин Кулагин пришёл ко мне в землянку.

Это был третий раз за лето, когда Кулагин стучал в косяк моей двери — первый был в Кашине двенадцатого июня, второй в Калаче двадцатого июля, третий — сегодня. По форме стука я по-прежнему узнавал, что у него есть что-то, и сегодня — без сомнений.

— Командир, разрешите.

— Заходи, Григорий, садись.

Он вошёл, прикрыл дверь. На столе у меня лежала рабочая тетрадка, открытая на сегодняшней странице с расписанием на пятое августа. Кулагин на неё не посмотрел. Он постоял у двери секунду.

— Из Каменска опять пришло. Сегодня. Через дивизионную связку.

— От кого пришло?

— От бабки по матери. Мать в больнице. Каменск пока ещё наш, но к пятнадцатому-двадцатому, по слухам, фронт там будет.

— Когда мать в больницу?

— Двадцатого июля. Желудок. Бабка пишет — слабенькая. Доктор обещает через неделю на ноги, но без обещания.