Дон - Константин Градов

* * *

К четырём часам Михаил сел в заднюю кабину.

Я остался на полосе, у крыла. Прокопенко стоял у задней кабины, разговаривал с Михаилом через открытый фонарь — показывал турельную установку, лоток для патронной ленты, переговорное устройство, рычаг открытия фонаря изнутри. Они разговаривали по-русски, но обоюдно с лёгкой полтавской подкладкой — Прокопенко свою подкладку держал как и всегда, Михаил — чуть отчётливее. У них шёл рабочий разговор, без отвлечений, без вопросов в сторону. Я к ним не подходил.

К пяти часам Прокопенко закрыл фонарь снаружи. Михаил остался в кабине ещё с минуту, потом открыл фонарь сам — по правильной траектории, без задержки. Прокопенко с земли ему кивнул. Михаил вылез, спустился на крыло, спрыгнул на землю. На нём была шинель, расстёгнутая на жару, шлемофон в правой. У него правая ладонь привычно отёрла лоб — это была его манера снимать с лица пот после двух часов сидения в кабине без вентиляции. По его лицу я понял, что Прокопенко сегодня его принял. У Прокопенко прием новичка привычно шёл через два знака: первый — он с ним работал без перерыва час и больше; второй — он ему доверял технику без надзора. Сегодня оба знака сложились — Прокопенко с Михаилом отработал в кабине почти час, и закрыл фонарь, не проверив изнутри, как Михаил сидит. Это был знак для Прокопенко равный ручному рукопожатию.

Прокопенко закрыл папку.

— Алексей Петрович, к завтрашнему — машина готова. Михаил Степанович к завтрашнему — сядет.

— Знаю, Григорий Тихонович.

Я пошёл к землянке. У дальнего конца аэродрома Гладков уже стоял у своей машины со своим стрелком Колесниковым. Колесников был выше Гладкова на полголовы; у него в левой ладони лежал сложенный листок — тот самый, с адресом сестры в Тракторозаводском районе Сталинграда. Я этот листок видел в его кабинете у Бурцева ещё в гл. 14 — Колесников Бурцеву его передал тогда же. По его манере держать листок я понял, что сегодня он его в кабину с собой не возьмёт. Он его, видимо, оставит у Бурцева как опись личных вещей.

В землянке у меня на столе лежали все те же плоские предметы — книжка Толстого Шумилова, письмо Морозова из госпиталя, моя рабочая тетрадка. К ним сегодня после ужина прибавится сводный список четырёх стрелков-радистов, закреплённых за машинами, который Бурцев обещал передать мне к восьми вечера. Это будет пятый плоский предмет на столе. Сводный список — на одной стороне листа, без приписок.

Под пятым августа в моей тетрадке стояло: «машины — 8 (восемь) штук, прибыли утром восьмого с Камышина. Старая семёрка — ушла с Сониным на Камышин в учебный полк. Стрелки-радисты: Антонов — Бабенко, Чернега — Морозов, Колесников — Гладков, Ковальчук Михаил Степанович — Соколов. Завтра первый совместный вылет».

Под завтрашним — пусто. Завтра я запишу, что было.

Я вышел из землянки на полминуты — постоять у двери, посмотреть на полосу. По дальнему краю аэродрома, у палатки стрелков-радистов, светил низкий керосиновый фонарь. У палатки на ящике сидел Михаил — я разглядел его силуэт по выделявшейся в полутьме светлой пряди у левого виска. Он сидел один, ни с кем не разговаривая. В правой руке у него лежала отвёртка — та самая, которую он привёз с курсов. Он её просто держал, не работая. По моему правилу с лета сорок первого — в эти вечера у молодых я подходить не лезу. По тому, как он сидел у ящика, я понял, что Михаил сейчас не спит и не собирается спать, а в его голове идёт первый его вечер в полку перед первым совместным вылетом. У Михаила сегодня его собственная минута. Завтра в шесть утра он сядет ко мне в заднюю кабину и обронит своё первое «семёрка-задняя готова». До этой минуты у него — его. После — наша.

Я вернулся в землянку. Заварил себе кружку чая на остатках кипятка, который Прокопенко принёс с обеда. Выпил половину. Открыл рабочую тетрадку, под завтрашним числом записал одну строку: «9.08.42. Семёрка двухместная. Первый совместный с Ковальчуком М. С.» Подержал ладонь на странице. Завтра допишу, что было. К утру оставалось пять с половиной часов — обычная норма ночи перед вылетом.

По моему правилу с лета сорок первого года, в ночь перед существенным новым в полку — новой машиной, новым человеком, новой полосой, новой задачей, — я не пытался спать дольше нормы. Я привычно спал столько, сколько спал, и вставал в обычное время. Сегодня — то же. Михаил в своей палатке у фонаря сейчас держал отвёртку. Я в своей землянке у стола закрыл тетрадку. Между двумя этими положениями шла одна общая полковая ночь, в которой каждый из нас держал в руках свой плоский предмет: я — карандаш Прокопенко, Михаил — отвёртку с курсов. Завтра в шесть мы оба сядем в одну машину, и оба этих предмета останутся в нагрудных, не в руках. У меня — карандаш, у Михаила — отвёртка. На сегодняшнюю ночь они держались в руках, и эта мелочь у меня сегодня в голове закрылась последней.

Глава 17

«Двое в кабине»

Девятого августа в шесть утра мы с Михаилом Ковальчуком в первый раз поднялись в воздух вдвоём.

Облёт новой машины Прокопенко назначил на ближний маршрут — от Калача на запад до Дона, потом по правому берегу до Серафимовича и обратно. Маршрут был не боевой — без пересечения линии фронта, на средних высотах, без бомбовой нагрузки. Эрэсы к восьми утра ещё не подвесили; патронные ленты в задней турельной у Михаила были полные, в передних шкасах у меня — тоже полные. Это была облётная конфигурация, минимальная по риску, максимальная по проверке.

Я залез в кабину первым, защёлкнул фонарь. Машина под мной шла знакомой формой, как старая семёрка, и в то же время — новой. Сидение было то же, ручка тоже, педали по углу — те же. Отличие шло из-за спины. За моим креслом теперь была стенка, а за стенкой — задняя кабина с Михаилом. Михаил сел в неё через минуту после меня. Я слышал, как он поднялся на крыло, как защёлкнул фонарь сверху. Через переговорное устройство в шлемофоне зашёл