Дон - Константин Градов

в авиации, первый раз сзади у меня в кабине человек. У меня привычка не реагировать на дыхание сзади. У Антонова — привычка слышать переговорное по форме сектора. Мы за неделю с ним научимся.

— Понял, Жора, всё нормально.

— Алексей Петрович, — Антонов поднял глаза, — а у тебя сзади Михаил Ковальчук, я знаю. Он мой соседский по палатке, я с ним две недели жил.

— Знаю про него, в эскадрилье давно.

— Михаил Степанович — хороший. Тихий, но в деле точный. Он у нас на курсах по математике пятёрку всегда брал. По стрельбе — четвёрку, но это потому что у него отец — не охотник, и он с детства не стрелял. У него глаз хороший, но руки к стрельбе не сразу пришли.

— Понял, спасибо за наводку.

— У него ещё одна особенность, — Антонов положил отвёртку на одеяло. — Он по слуху работает лучше, чем по зрению. Его на курсах ставили в задних кабинах учебных Ил-2 — там по слуху мотор противника он засекал раньше, чем видел силуэт. Это редкая способность. У меня нет.

— Хорошо, Иван Петрович, спасибо за разбор.

* * *

Шестнадцатого августа к вечеру в полк пришла дивизионная сводка по обстановке на пятнадцатое.

Кожуховский принёс её мне в землянку. Сводка была короткая — две страницы, отпечатанные через копирку. На первой шло: «противник усилил давление в Большой излучине Дона. К пятнадцатому числу немецкие части сорок четвёртого армейского корпуса вышли на рубеж Перекопская — Сиротинская — Кременская. Удержание западного берега Дона на этом участке силами шестьдесят второй армии затрудняется. Возможен отход на левый берег в течение пяти-семи дней.»

— Алексей Петрович, — обронил Кожуховский, сев на ящик, — это к нам не напрямую, но по работе — да. С восемнадцатого числа цели сдвинутся восточнее. Мы будем работать ближе к Дону. По колоннам через переправы, по тылам с южной стороны.

— Понял, Иван Емельянович.

— И ещё, — он чуть помедлил, — по армии прошёл слух, что вашу первую эскадрилью могут перебросить ещё восточнее. К двадцатому-двадцать второму. Не подтверждено. Просто слух из штаба.

— И куда именно восточнее?

— На ближний к Сталинграду полевой. Не на главную полосу армии, а на отдельный пункт у Дубовки.

— Хорошо, Иван Емельянович, готовлюсь.

— И по машинам у двухместных по полку. С прибытия восьмого числа за неделю в эскадрильях у нас — пять боевых вылетов. Потерь — ноль. Пробоины — пять штук, все на крыльях и фюзеляжах, ни одна в задние кабины. Это статистика дивизии.

— Хорошо, по дивизионной — нет потерь.

— Стрелки-радисты по работе — ровно. По эфиру никто из четверых ни разу не дрогнул. Михаил Степанович у тебя по стрельбе сегодня выровнялся. По дивизионной квалификационной мы за неделю всех четверых проведём по очереди — Бурцев утром завтра принесёт нормативы.

— Я знаю это, видел сам в воздухе.

Кожуховский шевельнул подбородком, поднялся с ящика, пошёл к штабной. Я остался один в землянке. На столе лежала рабочая тетрадка, открытая на сегодняшней странице. Под шестнадцатым августа я записал: «Михаил у меня в задней кабине — пятый вылет, ровный. Стрельба сегодня по двойному кольцу — выровнялась. Гладков с Антоновым — научаются. Завтра — общая работа по излучине. Возможный сдвиг полка восточнее, к двадцатому». Закрыл тетрадку.

В пять минут девятого с тропки от штабной к моей землянке прошёл Кулагин. Он не зашёл — он шёл мимо, в свою землянку второго звена. По его походке я понял, что у него за день за две минуты что-то новое не случилось. Это было хорошо: значит, отцовское письмо через политлинию Бурцева, ушедшее шестого числа, либо ещё в дороге, либо дошло без новостей в обратную сторону. Когда Кулагин получит ответ — он постучит ко мне в косяк, как стучал в гл. 14 и гл. 15. Сегодня — не стучит.

Я постоял минуту у двери, потом ушёл в землянку. Завтра — два вылета по плану. Утром — по тылам в районе Сиротинской. После обеда — по переправам у Калача-на-Дону. Семёрка с Михаилом в задней кабине идёт первой парой со мной впереди и Захаровым справа. Гладков с Антоновым — третьим звеном. Морозов с Чернегой — вторым.

В новой землянке Калача-на-Дону, в которую полк может уйти к двадцатому, я ещё не был. Я о ней знал только из слухов Кожуховского. У дальнего конца аэродрома сегодня вечером Ярошенко стучал по одной точке — равномерно, по гайке у винта Бабенки. Я под Ярошенко в Калаче засыпал уже месяц, и за этот месяц его темп у меня стал привычным шумом ночи. Завтра — двое вылетов. Послезавтра — двое. Через четыре дня — возможно, перебазирование.

У меня в Калаче на столе сейчас лежало пять плоских предметов разных форм и весов: книжка Толстого Шумилова, письмо Морозова из госпиталя, рабочая тетрадка, сводный список стрелков-радистов с моей подписью от восьмого числа, и сегодняшняя короткая запись по Михаилу. У меня в нагрудном лежало последнее письмо Тани — от двадцать пятого июля, доставленное в полк восьмого августа через дивизионную связку. Содержание у Тани было обычное: мать понемногу ходит, отец в кузне, в селе тёплое лето, по соседям всё ровно. Я письмо за неделю с восьмого числа открыл дважды, и оба раза перечитал на одной странице. К концу августа Таня напишет ещё, и я тогда пойму, как у них в Подлесном.

К концу августа — это ещё две недели.

Я подошёл к двери землянки, постоял в её проёме. По дальнему краю аэродрома Ярошенко стучал по одной точке — равномерно. Из землянки Гладкова через щель шла полоса лампового света. У него с Антоновым работа сегодня вечером — снова по приёмнику. Я постоял у двери минуту, потом вернулся в землянку.

Глава 18

«Большая излучина»

Кулагин стоял у машины Морозова в пять пятьдесят утра, в правой ладони — стебель полыни. Это была его обычная утренняя поза с июня, и я её сегодня заметил так же, как замечал в Анне и в Калаче. Сегодня — последний раз. Об этом я ещё не знал.

С семнадцатого августа полк перешёл на работу в Большой излучине Дона.

Это пришло в полк не как приказ, а как сдвиг полосы работы. С пятого по шестнадцатое мы шли по тыловым колоннам в районе