Дон - Константин Градов

неё с двух тысяч переправа просматривалась хуже, чем привычно. Я снизил высоту до тысячи восьмисот, чтобы выйти под дымкой. Группа за мной. Эрэсы по понтонам пошли с тысячи трёхсот.

Зенитки у Сурожской работали плотнее, чем вчера у Качалина. По числу позиций я насчитал шесть на правом берегу — счетверённые двадцатимиллиметровые. У них трасса шла гуще, и у входа в атаку первое попадание пошло уже на втором заходе.

— Кулагин, право! — крикнул в эфир Морозов.

Кулагин по этой команде ушёл вправо. Я через зеркало успел увидеть — он шёл за Тихоновым, чуть выше, с лёгким разворотом. У его машины — слева у фюзеляжа — короткий жёлтый огонь, и сразу за ним полоса дыма. Зенитка попала в бак.

— Кулагин, гаси! — обронил в эфир Морозов.

Кулагин в эфире не отозвался. Он не успел. По форме огня у фюзеляжа я разобрал, что бак вспыхнул не вскользь, а с центром — снаряд прошёл насквозь, в полость с горючим. Машина Кулагина пошла вниз с креном вправо, не управляемая. Парашюта у него над кабиной не появилось — он, видимо, не успел открыть фонарь.

Машина шла к земле по баллистической линии, без рывков. У неё к двадцатой секунде огонь охватил всё крыло. На двадцать пятой — она вошла в землю у небольшой берёзовой посадки, в трёхстах метрах от северного края переправы. По форме падения я понял, что Кулагин не отстреливался, не пытался выйти, не открывал фонарь. Удар попал не только в бак — осколок, видимо, прошёл и через кабину. С воздуха я видел: чёрный столб, плотный, не широкий, поднимающийся к небу через секунду после удара.

Кулагин был мёртв. Я не сразу это сказал себе словами. В кабине у меня шла дальше работа — выход из атаки правым разворотом, контроль группы, передача в эфир «выход на восток». Я это всё сделал. У меня в задней кабине Михаил по своей сетке обронил «чисто справа», «чисто слева». Через пять минут мы шли над Доном на двух тысячах, на восток, к Калачу. Я в эту пятиминутку про Кулагина не сказал в эфире ни одного слова. У меня в голове форма «Кулагин — мёртв» сложилась через минуту после его падения, и я её не комментировал.

* * *

Сели к восьми тридцати.

Прокопенко уже стоял у моего крыла, и по его лицу я понял, что он по радио с земли через дежурного по полосе уже знает. У Сурожской с земли никто не подбирал — там сейчас правый берег у немцев. Кулагин лежал у берёзовой посадки в обломках своей машины, и его тело сегодня не будет принесено в полк.

Я слез с крыла. Морозов сел вторым, Тихонов за ним. Их пара спустилась с крыла молча. Морозов отёр ладонь о голенище — теперь он эту привычку, перенятую от Прокопенко, делал левой, не правой; правая ещё не вернулась к полной силе.

— Морозов, на минуту.

— Я, командир, слушаю.

— Бабенко — у Гладкова в третьем. Пусть зайдёт ко мне, как сядут все.

— Понял, командир. Я ему передам после ужина.

Бабенко с Гладковым сели через две минуты после Морозова. У Гладкова в крыле — две пробоины, у Бабенки — одна. Бабенко слез с крыла, отёр ладонь, оглянулся на полосу. Он по моему взгляду понял, что я его ждал, и подошёл сам.

— Алексей Петрович, командир.

— Николай, по Кулагину — слышал?

— Слышал в эфире, командир.

— У него в кабине сегодня в левом нагрудном что-то лежало. Я перед взлётом видел — он рукой прикрыл карман.

— Может, письмо отцу. Он его две недели назад написал, передал Бурцеву. По политлинии в Каменск.

— Может, и письмо. Тело его в полку сегодня не будет — Сурожская у немцев. Но в полку остался его планшет, его шинель, его вещмешок в палатке стрелков. Это сегодня надо разобрать. По уставу — старшина с Бурцевым. По делу — кто-то из своих.

— Я с ним из Каменск-Шахтинского по соседней дороге, командир. Через Дон в одну сторону — Каменск, в другую — Усть-Лабинская. Я возьму.

— Хорошо, Николай, бери на себя.

Бабенко кивнул чуть и пошёл к палатке стрелков-радистов через половину поля. Я остался у крыла. Через десять минут он вышел из палатки с маленьким мешком — вещмешок Кулагина, плотный, прошитый. Он шёл с ним к землянке Кулагина в звене Морозова. У Кулагина в землянке к восемнадцатому числу лежало то, что привычно у штурмовика-лейтенанта во второй месяц на полосе: запасная гимнастёрка, две пары портянок, бритва с деревянной ручкой, кусок мыла в обёртке, тетрадка с записями по полётам, фотография в маленькой рамке (мать с двумя сестрами младшими на пороге дома в Каменске), несколько писем за лето, и сорванный с утра стебель полыни на тумбочке — тот, который он не взял в воздух. У моей семёрки Бабенко остановился на полсекунды, посмотрел вниз. У него в правой руке был раскрытый складной нож с обломанной костяной накладкой — тот самый, который он принёс в полк ещё в Кашине.

Я не стал его сопровождать. Это была его работа сегодня — земляка по Югу, не моя. У Бабенки в звене Морозова сегодня вечером в землянке Кулагина будет своё.

Прокопенко всё это время стоял у моторного отсека семёрки, не отходя. Он не работал. Это было непривычно: Прокопенко у машины после посадки привычно сразу шёл к пробоинам или к колесу. Сегодня — стоял. Я подошёл ближе. У него правая ладонь лежала на ребре капота, под ладонью на металле проступала тёмная мокрая полоса — пот шёл по руке. У него за лето сорок второго эта рука привычно держалась сухой. Сегодня — нет.

— Григорий Тихонович.

Он не ответил сразу. По его лицу шла та же ровная складка у рта, что и привычно, но под ней — другое, чего я раньше не видел. Через секунд десять он обронил, не оборачиваясь, в сторону полосы:

— Я с этой полыни больше не могу, Алексей Петрович.

Я не уточнил. У Прокопенко за полтора года в полку никогда не было фразы «не могу». Сегодня — первая. По его молчанию я понял, что он эту фразу обронил не для меня, а для себя. Я её принял молча, не давая ему понять, что услышал отдельно.

Он постоял ещё секунд двадцать. Потом отёр ладонь о