Дон - Константин Градов

у меня стал тем человеком, который у себя в землянке играет четвёртый собственный мотив, и я этот мотив помню. С Морозовым — план «до конца войны» был не сложен в моей голове, но я с ним работал по часовой моде с весны, и часы Морозова за лето один раз ушли в карман Захарова и вернулись. Тихонов, Шестаков, Степан Ковальчук — это была старая часть, которую я знал по голосу в эфире и по форме посадки на крыло. Сёмин и Панин — это были январские, которые в полку пошли ровно. Бабенко и Воробьёв — это были майские, из которых Бабенко за лето стал ведомым третьей пары, а Воробьёв подметал у землянки два раза в вечер.

Эти люди у меня в эскадрилье на сегодня. У Морозова через месяц — те же люди. Морозов их знает не хуже меня — за лето он у меня сам водил вторую пару, и в моих делах эскадрильи он был внутри. Если я уйду на полк — Морозов их поведёт.

Но я с этими людьми хотел остаться в одной полосе. Не из тщеславия, а по другой форме. Я с ними прошёл лето сорок второго, и до конца этого лета мне в полку оставалось десять дней. После — будет Сталинградское лежание, потом зима, потом снова лето. До конца сорок второго года у меня в эскадрилье будут потери. Я их по моей памяти знаю общим контуром, не датами. Я не хочу, чтобы эти потери шли через Морозова, а не через меня. Не потому, что Морозов не справится — он справится. А потому, что эти люди мои, и я с ними хочу пройти эту полосу до её конца.

Я подумал об этом коротко. По этому решению я Трофимову до конца месяца скажу: остаюсь. С повышением — нет. По другой версии — Трофимов меня тогда выдвинет в начале сорок третьего года, через полгода. К тому времени у меня в эскадрилье людей будет другой состав, и потери до начала сорок третьего пройдут не через Морозова, а через меня. По моему обещанию самому себе, не Трофимову, не Морозову, и не Прокопенко, я с этими людьми ещё одно лето и одну зиму. После — пойду на полк, если предложат снова. Если нет — на полк не пойду никогда. Это была моя сегодняшняя сознательная пауза. По этому решение шло не от служебной выгоды, а от того, что я в полку с лета сорок первого считаю своей работой. У меня в эскадрилье на двадцать первое августа в строю девять лётчиков и четверо стрелков-радистов, и я с ними каждое утро на полосе, и каждый вечер в землянке, и каждый раз в моём шлемофоне Михаил обронит «чисто», Захаров обронит «иду», Гладков обронит «принято». Эти голоса у меня в шлемофоне за лето стали той звуковой средой, без которой работа в полку у меня была бы другой. На полку у меня звуковая среда другая — папки, штабные совещания, голоса трёх комэсков по сводным задачам. По выгоде — это другая работа. По обещанию самому себе — я её отложу.

* * *

Вечером Прокопенко зашёл со стаканом, как обещал.

Он переступил порог, поставил на стол свою фляжку. Спирт у него был разведённый, как всегда, в той же крепкости, с которой он его держал с осени сорок первого. Я достал две кружки. Он разлил поровну, поднял свою.

— Алексей Петрович, с капитанским.

— Спасибо, Григорий Тихонович.

Мы выпили. Прокопенко не сел. Постоял две минуты, не убирая фляжку, и в эти две минуты я не сказал ничего. У него это было ровно по той манере, по которой он стоял за стаканом каждый раз с осени сорок первого — две минуты тишины, потом уход.

Через две минуты он взял фляжку, повёл подбородком и вышел. Шаги по сухому грунту я слышал с полминуты, потом не слышал. К этому темпу Прокопенко я за полтора года в полку привык так, что мог в шуме своей землянки выделить его шаг от шага любого другого. У Прокопенко шаг был тяжелее, чем у Хруща, и легче, чем у Ярошенко; по длине — самый ровный из трёх в технической бригаде эскадрильи. По этому шагу я в темноте узнал бы его, если бы он пошёл к моей землянке с другой стороны полосы. Сегодня он ушёл по обычной траектории — на свою рабочую палатку, к моторному отсеку моей семёрки, где у него на завтра по списку ещё две неоконченных работы по машине Захарова и одна по машине Гладкова.

Я остался один. На столе у меня лежали шесть плоских предметов, плюс письмо Тани, не открытое, на тумбочке у лампы. Сегодня — двадцать первое августа сорок второго года, среда. Капитанское звание присвоено сегодня. Предложение Трофимова на замкомандира полка лежит у меня в голове ровно. Я к концу месяца скажу: остаюсь. Эти девять лётчиков, четыре стрелка, Прокопенко и его бригада, Бурцев с Кравцовым и Кожуховский, Трофимов с папкой по перевооружению — это все люди, с которыми я в этой августовской полосе работаю. Я с ними останусь до её конца.

Письмо Тани лежало на тумбочке, у лампы. Конверт у него был обычный, тонкий, с двумя почтовыми штампами. Я его сегодня к вечеру не открыл — у меня был длинный день, и я подумал, что открою его утром, после первого вылета. Завтра — двадцать второе. По плану на завтра — два вылета, утром и после обеда. Письмо открою к десяти утра, между ними.

Я погасил лампу, не торопясь засыпать. В землянке к ночи шёл прохладный августовский ветер с Дона. У Ярошенко за стенкой шёл обычный мерный стук — сегодня по гайке Морозова. У дальнего конца аэродрома собака залаяла два раза и стихла. По моему правому нагрудному лежали кисет Павлюченко, тетрадка Резникова, три письма Веры, последнее Танино — теперь от двадцать пятого июля. Завтра прибавится утренняя Танина связка, которую я открою после первого вылета. По эту связку у меня ничего конкретного не лежало — я её ждал как обычное письмо из дома, как ждал в Кашине, в Анне, в Калаче. С августа мы перебазировались дважды, и каждое перебазирование почта догоняла с задержкой в две недели. Это была обычная нормальная задержка для полевой почты в августе сорок второго года, в полосе перебазирований и наступления противника. По дивизионным сводкам почта из