Дон - Константин Градов

— На семёрке завтра — заклеить правое крыло. К пяти будет.

— Понял, Григорий Тихонович.

Он шевельнул подбородком и пошёл к технической палатке. По шагу я понял, что он сейчас идёт коротко, не своей обычной ровной поступью.

У палатки его догнал Хрущ с какой-то заклёпкой в руке — не спорный вопрос, рабочий. Я не разобрал слов с тридцати шагов, но услышал, как Прокопенко на середине Хрущовой фразы оборвал его коротко и без сдержанности:

— Не сейчас, Васенька. Идёшь — иди.

Хрущ остановился, посмотрел Прокопенко в спину. Прокопенко через секунду понял, что обронил не по полковой манере, и обронил сам, уже тише:

— Через полчаса, Вася. Сейчас не подходи.

Хрущ кивнул, отступил, пошёл к Ярошенко. Я остался у семёрки, не оборачиваясь. Прокопенко с Хрущом в полку с осени сорок первого ни разу при мне не повышали друг на друга голос; сегодня — был не голос, но коротко срывалось. Я этого не уточнял, не комментировал.

К ужину он не пришёл. К десяти вечера, когда я возвращался из землянки Бурцева, у технической палатки я увидел его силуэт — он сидел на низком ящике у точильного круга, держал в правой ладони лопатку, не работая. Просто держал. Я к нему не подошёл. Это была его минута, не моя. На следующее утро в шесть он у моей семёрки стоял, без следов вчерашнего, и шов на крыле уже шёл закрытый и заклеенный. К Хрущу он подошёл сам, к завтраку, обронил «прости, Вася» — короткое, без объяснения. Хрущ ответил «нормально», и они продолжили работу как обычно. Я этот обмен с тридцати шагов слышал, и не уточнял.

Фразу про полынь Прокопенко при мне больше никогда не повторил. Но я её запомнил.

* * *

К вечеру восемнадцатого Бурцев принёс мне в землянку папку.

Папка была обычная, потрёпанная, с надписью «Кулагин Григорий Иванович, 1922 г.р.». В ней лежало личное дело — биография, фотография в комплекте, школьная характеристика, аттестат лётной школы, переписка по политработе, последний посланный отцу через политлинию запрос на эвакуацию. В углу папки у меня был приколот обычный лист с надписью «KIA, 18.08.1942, район ст. Сурожской, зенитный удар в бак». Бурцев папку положил мне на стол.

— Алексей Петрович, по семье — будем писать?

— Будем писать, я сам напишу.

— Адрес у меня. Каменск-Шахтинский, Ростовская область, Зацепинская улица, дом семнадцать.

— Если Каменск к концу августа окажется под немцами, письмо не дойдёт.

— Если окажется. На сегодня — Каменск ещё наш.

— Я напишу до завтра, отдам тебе. Передай по обычной почте, без политлинии.

— Хорошо, передам утром.

Бурцев шевельнул подбородком и вышел. Я остался один. На столе у меня лежали книжка Толстого Шумилова, письмо Морозова из госпиталя, рабочая тетрадка, сводный список стрелков-радистов с моей подписью, и теперь — папка Кулагина. Это был шестой плоский предмет.

Я открыл папку, прочитал биографию. Кулагин Григорий Иванович родился пятнадцатого марта тысяча девятьсот двадцать второго года в Каменск-Шахтинском, Ростовской области. Отец — Кулагин Иван Григорьевич, конюх в колхозе. Мать — Кулагина Дарья Ильинична, домохозяйка. Две сестры младшие — Аня (девять лет) и Лиза (семь). Бабка по матери, Кулагина Ефросинья Тимофеевна, восемьдесят два. Лётная школа — Энгельс, выпуск март-апрель сорок второго. В сто сорок седьмой ШАП — с мая. Первый боевой вылет — двадцать четвёртое июня, в полосе Анны.

Боевых вылетов всего — двадцать один. Сбитых — ноль (на одноместной не считалось). Награды — нет.

Я взял половину листа от рабочей тетрадки, химический карандаш, и начал писать.

'Уважаемые Иван Григорьевич и Дарья Ильинична.

Ваш сын, лейтенант Григорий Иванович Кулагин, погиб в бою с немецко-фашистскими захватчиками восемнадцатого августа сорок второго года в районе станицы Сурожской, на правом берегу Дона. Прямой удар зенитного снаряда в бензиновый бак не оставил возможности к спасению. Он погиб мгновенно.'

Я остановился. Эта формула у меня в письме Шумиловой матери шла в Москве в гл. 8. Сегодня она шла в Каменск-Шахтинский Кулагиным. Между Шумиловым и Кулагиным лежали пятьдесят один день и одна полоса работы.

Я продолжил писать ровным почерком, не торопясь.

'Григорий пробыл в нашей эскадрилье три с половиной месяца. За это время он успел сделать двадцать один боевой вылет, по которым прошёл от учебной полосы до боевой работы в Большой излучине Дона. У него был спокойный, ровный характер, он никогда не торопил решений и никогда не оспаривал приказов. По нему его земляк по Югу, лейтенант Бабенко из Усть-Лабинской, сегодня в полку взял на себя его личные вещи — это в полку у нас знак, который старшим в семье будет, я думаю, понятен.

Тело Григория сегодня лежит у берёзовой посадки на правом берегу Дона. Сейчас правый берег — у противника. Когда мы пройдём обратно — я приму все меры, чтобы найти место и поставить на нём знак.

С уважением, командир 1-й эскадрильи 147-го ШАП старший лейтенант А. П. Соколов.'

Я сложил лист пополам, надписал в Каменск-Шахтинский на адрес из дела. Положил на стол рядом с папкой. Бурцеву утром передам.

Снаружи за пологом землянки шёл вечерний ветер с Дона. Где-то у дальнего конца аэродрома Ярошенко стучал по одной точке, как стучал каждый вечер. Сегодня я под его стук не уснул сразу — лежал минут двадцать, не закрывая глаз. На полку у моей землянки у Воробьёва шла другая работа. Воробьёв с восемнадцатого числа стал у двери своей землянки подметать дважды за вечер. Первый раз — после ужина, второй — перед сном. Это новое появилось сегодня. Я разобрал это уже после полуночи, по двойному скрипу метлы за стенкой соседней землянки.

Двойной скрип у соседней землянки шёл минут пятнадцать. Воробьёв сегодня подметал дольше, чем привычно. Из четверых майского пополнения теперь было двое: Воробьёв и Бабенко. Я слушал скрип и не вставал — это была не моя ночь подходить.

По форме записи в моей рабочей тетрадке у меня под восемнадцатым числом стояло: «Кулагин Г. И., KIA 18.08.1942, район ст. Сурожской, зенитный удар в бак. Тело у берёзовой посадки на правом берегу Дона, у противника. Письмо матери и отцу — написано вечером.» Эта запись у меня в журнале была вторая в этой книге — после Шумилова. Третьей по моему предчувствию будет до