Дон - Константин Градов

— Алексей Петрович, по семёрке?

— Семёрка в порядке. По Гладкову — пробоина с маслом за кабиной, маслопровод. Идёт сам.

Прокопенко повёл подбородком в сторону и пошёл к Гладковской машине. Хрущ уже был там. Я остался у семёрки.

Михаил спустился с крыла после меня. На земле он постоял у консоли, не подходя ко мне. Я по его лицу разобрал, что он за двенадцать минут возврата у себя в кабине уже всё посчитал.

— Командир, — Михаил остановился у консоли.

— Михаил Степанович, — я отозвался, не отворачиваясь.

— По третьему «чисто верх» — у меня прошло мимо. По верхнему сектору справа была пара. Я её по солнцу не разобрал.

— Принято, Михаил Степанович, — я ответил.

— По слуху — двух моторов в верхнем эшелоне я тоже не услышал, на собственный мотор не разделил.

— Принято, — я обронил по той же манере.

Он стоял у консоли, не двигаясь. Я по его положению ладони на крыле — раскрытой, плоско прижатой к обшивке — разобрал, что у него за двенадцать минут в задней кабине прошло то самое, что у любого нового стрелка-радиста проходит в первый раз: понимание, что у него за спиной только что чуть не убили лётчика, и убил бы — из-за его «чисто». У Михаила лицо было не виноватое. У него было сосредоточенное, как у человека, который посчитал расход бензина и обнаружил, что бензина на обратный курс не хватит.

Я не торопил его с ответом, ждал.

— Михаил Степанович, — обронил я через секунд двадцать, — иди в землянку. На обед сегодня — не на построение. К пятнадцати ноль ноль ко мне в землянку, разбор по сектору. Один на один.

— Есть, командир. К пятнадцати буду.

Он отошёл от машины и пошёл к стоянке стрелков-радистов. Я остался у семёрки. Прокопенко вернулся от Гладковской через минуту. У него на лице шла та же ровная складка у рта, что у Бурцева в марте и у меня сегодня.

— По Гладкову — заклеим к утру. Маслопровод поменяю, обшивку заштопаем. К завтрашнему вылету будет.

— Хорошо, Григорий Тихонович.

— Алексей Петрович. По Михаилу.

— Слушаю, Григорий Тихонович, — я обернулся к нему.

— Это его первый. Не последний.

— Я знаю, Григорий Тихонович.

Прокопенко не уточнял. Он у меня в полку с осени сорок первого по таким сценам не давал советов и не задавал лишних вопросов. Сегодня он мне обронил одну фразу из двух коротких, и в этой фразе у него было всё: «не отжимай. Не списывай. Не выгоняй из задней кабины из-за одного „чисто“.»

— Понял, Григорий Тихонович.

* * *

К пятнадцати ноль ноль Михаил пришёл ко мне в землянку. Сел на ящик у двери. Шлемофон в руке.

— Командир, — он сел, не сутулясь.

— Михаил Степанович. Расскажи, — я кивнул на стол.

Он рассказал. По правому верхнему квадранту у него круговая развёртка сегодня ушла на секунду — солнце слепило. В эту секунду пара «мессеров» туда и вошла.

— По школе — это был мой брак.

— По школе — да. По работе — это твой первый, — я ответил без давления.

— Командир, я понимаю.

— Я тебе тоже первый. У меня в задней кабине человека раньше не было.

Михаил молчал. Я не торопил его, ждал.

— Завтра — снова в задней. По солнцу — закрывайся ладонью на верхний край фонаря. Прокопенко вырежет козырёк к двенадцатому.

— Есть, командир, — Михаил поднялся с ящика.

— Иди, Михаил Степанович, — я указал в сторону двери.

Михаил поднялся, шлемофон под мышку, вышел. Через минуту я услышал, как он у Гладковской машины коротко обронил что-то — не разобрал что. Гладков, видимо, был с Антоновым. Полковой обиды между ними не было; они оба понимали по работе.

К вечеру я под десятым августа записал в тетрадку: «Михаил — пропуск секунды по правому верхнему. Гладков под прицелом, пробоина в маслопровод, машина дошла сама. Оставляю в задней.»

* * *

Двенадцатого августа после второго вылета я зашёл к Гладкову в землянку.

У него за неделю с прихода машин и стрелков сложилась новая бытовая картина: Антонов, его новый стрелок-радист, заходил к нему в землянку по вечерам не только по работе, но и просто посидеть на ящике. Антонов был с Курска, городской, до войны учился на радиотехника в техникуме, и по специальности у него с Гладковым находились общие темы — Гладков с осени сорок первого собирал в землянке полевой радиоприёмник на трофейных частях, и Антонов ему сегодня по нему был как находка.

Я зашёл к ним, чтобы посмотреть на новую сборку. Гладков сидел у нар, перед ним на одеяле лежали пять или шесть мелких деталей — катушка, конденсаторы, провода. Антонов на ящике рядом, в гимнастёрке без шинели, наклонился к катушке и что-то крутил отвёрткой — той самой, которую он принёс с курсов стрелков-радистов.

— Алексей Петрович, заходи, командир, — обронил Гладков, не отрываясь.

— Что это, сборка нового приёмника?

— Сборка. Антонов сегодня катушку перематывает. Я её зимой ставил с тремя витками, оказалось — мало. Антонов говорит, что нужно семь.

— Семь, командир, — обронил Антонов, не поднимая глаз. — По схеме, которую нам в техникуме давали, на средневолновый приёмник три витка — это для коротковолнового. У вас с тремя витками не ловило ничего.

— А с семью поймает?

— С семью — Москву и Сталинград минимум, по часовой полосе.

Гладков на «Сталинград» посмотрел на Антонова и не сказал ничего. Сталинград у него на радиоприёмнике после Колесникова в третьем звене стоял отдельной точкой — Колесников был сталинградский, и у него в правом нагрудном лежал листок с адресом сестры в Тракторозаводском районе. Гладков об этом не говорил, но я понимал.

— Жора, — обронил я, садясь на свободный ящик, — в эскадрилье как с пополнением.

— С пополнением — нормально. Бабенко сегодня с Антоновым отработал хорошо — Антонов в кабине сидит, как сидел Шестаков у меня в декабре под Москвой. Спокойный. Ровный. По эфиру коротко.

— А ты как, Жора? — спросил я, садясь у нар.

— А я — учусь со стрелком работать в задней кабине. Шестой год