Дон - Константин Градов

Я лист сложил по сгибу. Положил в нагрудный, к остальным её письмам. У меня в правом нагрудном на сегодня лежало: кисет Павлюченко, тетрадка Резникова, три письма Веры, шесть писем Тани (включая сегодняшнее) и две приписки отца на полях. Двенадцать предметов. По плотности нагрудного я разобрал, что к сентябрю мне нужна будет другая папка — нагрудный уже не вмещает по объёму. Эту мысль я в голове отметил с обычной полковой деловитостью, как метку «надо к Прокопенко за кожаным мешочком», и не задержался на ней.

Я встал, подошёл к двери. У дверного просвета шла прежняя косая полоса света. По полю стоял Прокопенко у седьмой машины Гладкова, делал что-то у моторного отсека. Хрущ был у моей семёрки. Ярошенко — у машины Морозова. Эта расстановка у меня в полку была обычной для второй половины дня перед вторым вылетом.

Я постоял у двери минуту. По моему правому плечу шло обычное полковое тепло — солнце уже поднялось высоко над лесопосадкой, и землянка по утренней стороне нагревалась. По спине у меня шёл лёгкий холодок — не от воздуха, а от внутреннего ощущения, которое у меня сегодня в первый раз за полтора года в Алексее пришло без разделения по слоям. Я был один человек, и у меня умерла одна мать, и я с этой потерей буду жить до конца своей жизни одной памятью.

К второму вылету я был готов как обычно.

В двенадцать ноль-ноль на построении у землянки эскадрильи я обронил Захарову, Морозову и Гладкову одной фразой:

— У меня сегодня в письме — мать умерла.

Захаров чуть прикусил нижнюю губу. Морозов вынул часы — это была старая часовая мода, которая в полку с весны сорок второго шла как материальный знак внимания, — и держал их в ладони, не открывая крышку. Гладков повёл плечом, как поправляют тяжёлый ремень, и обронил коротко: «Когда?»

— Восьмого. В час ночи, — ответил я.

— Похоронили? — он не поднимал взгляда.

— Девятого, — я обронил по той же ровной форме.

Гладков кивнул один раз и больше ни о чём не спросил. Захаров переступил с ноги на ногу, не отрывая глаз от земли у моих сапог: «Соболезную, Алексей Петрович.»

— Спасибо, Иван, — я ответил по той же короткой полковой форме, по которой у нас сегодня шёл весь этот разговор.

Морозов часы убрал в карман, шагнул вперёд на полшага, протянул мне руку. Я пожал. Он сказал короткую фразу — одну, без добавления: «Держись.»

— Буду держаться, — я ответил.

Этим в эскадрилье мы тему сегодня закрыли. Никто из троих больше до конца дня к ней не возвращался. У нас в полку был один негласный закон: о потерях по семейной линии один раз обронить, один раз принять, дальше — рабочий день. Этот закон у меня в эскадрилье держался с весны сорок первого, и сегодня он держался.

* * *

Второй вылет к четырнадцати ноль-ноль шёл по запасной цели у Клетской, как и было запланировано накануне. Восьмёрка эскадрильи поднялась с полосы в тринадцать пятьдесят шесть. На прикрытии — пара Як-1 от десятого ИАП. Цель — переправа у Клетской с танковой колонной на восточном берегу. Зенитки у переправы работали средне, по моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в правую плоскость, без задева тяг. У Шестакова — одна в крыло. У Бабенко — одна в стабилизатор. Сели все восемь к шестнадцати двадцати.

В кабине у меня сегодня внутри ничего нового не шло. Я работал по обычной сетке: выход на цель, эрэсы с тысячи двухсот, бомбы со второго захода, разворот на обратный курс. Михаил в задней четыре раза обронил «чисто», все четыре спокойные. По работе мой второй вылет не отличался от вчерашнего и позавчерашнего. По форме — ровный, без потерь.

Над целью у Клетской я по обычной полковой манере отработал по всей сетке без отклонений. Танковая колонна на восточном берегу шла в три нитки, длиной около километра, с интервалом в полтора корпуса между машинами. На втором заходе я уложил две стокилограммовых по головной нитке, и по столбу дыма от первой я понял, что попадание было в корпус, а не рядом. Гладков на третьем заходе доложил по эфиру: «по линии вижу». Морозов: «принято». Я: «уходим левым». Восьмёрка собралась в кулак за минуту и пошла на обратный курс по нижнему эшелону, на сто пятьдесят метров над степью, как и всегда уходили после удара по переправам.

Сидя в кабине, я один раз, на обратном курсе, у меня в голове прошла короткая мысль: «мать умерла восьмого». Эта мысль шла, без надрыва. Я её принял, отметил, и до посадки больше к ней не возвращался. По степи под нами шла знакомая августовская желтизна — высохшая полынь, ковыль с серебряным отливом, чёрные пятна вытоптанных оврагов. По правому борту далеко на горизонте у излучины Дона стоял тонкий столб дыма от какой-то наземной работы — не наша цель, не наш дым, чужая полоса. По эфиру никто из эскадрильи к этому дыму не обратился. У меня по машине шла обычная вибрация двигателя, ровная, без перепадов. По приборной доске — давление, температура, обороты — всё стояло в норме. На посадке я выполнил обычные действия — выпуск шасси, проверка закрылков, заход с прямой, касание основными, касание костыльным. У семёрки сегодня посадка вышла мягкая, без козления.

Я вылез из кабины. Прокопенко подал шлемофон.

— Алексей Петрович, по правой плоскости — пробоина, — он провёл ладонью у среза плоскости, как делал каждый день после посадки.

— Видел. По тягам без задева, — я ответил.

— Будут заклеивать к утру, — он перевёл взгляд на пробоину и кивнул сам себе.

— Понял, Григорий Тихонович, — я обронил.

Прокопенко на меня посмотрел секунду — не как обычно, а чуть дольше. По его лицу я понял, что он по разговору на построении в двенадцать ноль-ноль уже знает. Кто-то — Захаров или Морозов, скорее Морозов — обронил ему в техническую палатку в обед. Прокопенко по своей манере мне сейчас сказать ничего не должен был, и он ничего не сказал. Но взгляд его шёл на полтона глубже обычного.

Я кивнул. Он не ответил сразу и пошёл к семёрке.

К ужину я в столовую не пошёл. На столе у меня в землянке Прокопенко с обеда оставил