Дон - Константин Градов

«Мама умерла восьмого августа в час ночи. Она лежала с пятого числа, не вставала. Доктор Громов сказал, что обострилась язва на старом фоне, что желудок не держит, что внутри у неё накопилось.»

Перо у Тани шло ровно. К десяти вечера письмо было написано. Подпись она поставила в конце: «Таня.» — одно слово, с точкой. Раньше подписывала «Целую. Твоя сестра. Таня.», но сегодня вышло короче. Она это сделала не специально — просто длинная подпись после такого письма не пошла. Рука не дописала.

К одиннадцати тётя Маша легла спать на полу у печки, на тулупе. Таня — на материной лавке. У неё в эту ночь спать не получалось до часу. Она лежала с открытыми глазами, и потолок над ней был тот же, что и в ночь на восьмое, когда мать ещё была жива. К часу ночи Таня заснула. По эту ночь она во сне видела одно: мама вставала с лавки и шла к печи, и Таня по сну говорила ей «мама, ты не вставай, я сама», а мама в ответ кивала и всё равно шла. Сон был короткий, и к двум часам Таня снова открыла глаза, и больше до утра не спала.

* * *

Двадцать третьего августа сорок второго года в шесть пятьдесят восемь восьмёрка эскадрильи поднялась с калачинской полосы.

Цель утром — переправа у Перекопской, по тыловым колоннам у второй нитки. На прикрытии — пара Як-1. Зенитки у переправы работали средне. Боя в воздухе не было. По моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в левое крыло, без задева тяг. У Морозова — пробоина в фюзеляж, у Гладкова — в стабилизатор. У Шестакова — две в крыло.

Сели все восемь к девяти сорока.

Я вылез из кабины. Прокопенко был у моторного отсека. Он молча открыл рундучок у задней лапы, вынул кусок белой ветоши, протянул мне.

— Козырёк протереть, Алексей Петрович, — он протянул ветошь, не глядя.

Я козырёк за вылет не пачкал — он был чистый, как обычно после первого утреннего. По нашему привычному ритму ветошь Прокопенко мне подавал только после второго вылета, к концу дня, когда от копоти и солярки на козырьке шёл серый налёт. Утром — никогда.

— Спасибо, Григорий Тихонович, — я взял ветошь, провёл по козырьку раз, второй.

Козырёк был чистый, ветошь после двух движений осталась белой. Я её сложил, отдал обратно. Прокопенко её взял, убрал в карман своей рабочей куртки.

— На завтра — две работы. По правому крылу — заклеить. По шасси Шестакова — гидравлику посмотрю, там что-то идёт неровно.

— Понял, Григорий Тихонович, — я сделал короткую пометку себе в голове по семёрке и принял ответную форму.

Он коротко мотнул головой и пошёл к семёрке. Я постоял у машины секунд пять, потом пошёл к землянке.

По дороге у меня прошла короткая мысль: Прокопенко знает. Не про сегодняшнее утро, а про вчерашнее. По разговору на построении вчера в полдень, через Морозова. И сегодня он мне ветошь подал — не по привычному ритму, а на полтона раньше. Это был его жест, без слов.

Я к землянке подошёл. Михаил уже шёл по полосе с задней кабиной, нёс шлемофон в руке. Сводка по сегодняшнему утреннему вылету у меня складывалась обычная: восьмёрка, цель, зенитки, пробоины, без потерь. По расписанию на день — второй вылет к четырнадцати, по запасной цели.

К десяти утра я был в землянке, у рабочей тетрадки.

К полудню по полку прошло сообщение от Кравцова: над Сталинградом с самого утра идёт массированная бомбардировка, по сводке 8-й ВА — небо на юго-востоке к двенадцати дня уже стоит в дыму. Полку — готовиться ко второму вылету по плану.

Я вышел из землянки, посмотрел на юго-восток. По горизонту, за изгибом дальней лесопосадки, шло низкое серо-чёрное пятно. Это было не облако. Это было зарево, в дневном свете тусклое, видимое как тёмный наплыв на ясном небе.

Я постоял у двери минуту. По правому плечу у меня шёл августовский тёплый ветер с Дона. В землянке у Ярошенко за стенкой шёл обычный мерный стук — сегодня по гайке Гладкова. У дальнего конца аэродрома собака залаяла два раза и стихла.

К второму вылету я был готов как обычно. Михаил у задней кабины уже стоял с шлемофоном, Прокопенко у моторного отсека закончил утреннюю работу. По полосе шёл лёгкий пыльный ветер с юго-востока, оттуда же, откуда тянулось тёмное пятно по горизонту.

Глава 22

«Двадцать третье»

Шестаков у фюзеляжа своей машины постукивал костяшками правой ладони по обшивке у бортового номера — два раза справа, два раза слева, один раз посередине.

Я этого его жеста сегодня не видел; мне его обронит Прокопенко к вечеру, в технической палатке. Это была его старая ритуальная отметка перед вылетом, шла с лета сорок первого, по самолётам трёх серий, на четырёх аэродромах. У Шестакова в полку этот жест был известен Гладкову, Прокопенко, Хрущу и Ярошенко; я в первой эскадрилье его знал издали, не по близкой работе. Сегодня в три ноль восемь, по словам Прокопенко, Шестаков выполнил его ровно — два, два, один. Как обычно.

К четырнадцати часам восьмёрка эскадрильи поднялась со второй вылетной полосы калачинского аэродрома.

Цель — наступающие колонны противника к северо-западу от Сталинграда, по линии Ерзовка — Самофаловка, где немецкий четырнадцатый танковый корпус с утра шёл клином к Волге. По дивизионной сводке к полудню немцы уже стояли у Латошинки и у Рынка, и узкая полоса на юг от посёлков выходила к самому волжскому берегу.

На прикрытии у нас сегодня — пара Як-1 от десятого ИАП. Над Сталинградом, по словам Кравцова на разводе перед вылетом, в небе с утра шло до тысячи немецких самолёто-вылетов в сутки. К двум часам дня город по докладу 8-й ВА уже стоял в дыму на восемьдесят километров.

Я в первой паре. Захаров — ведомый, ровно за мной. Вторая пара — Морозов с Тихоновым. Третья — Гладков с Шестаковым. Четвёртая — Сёмин с Паниным. Запасной в моём звене — Воробьёв; Бабенко сегодня по плану в третьей у Гладкова на резерве, но к этому вылету его не подняли — у него с утра шёл лёгкий жар, и Бурцев его оставил у землянки.

В три двенадцать восьмёрка пошла на взлёт.

К цели вышли к четырём ноль пяти. Цель — танковая колонна на просёлочной