Дон - Константин Градов

— Принято, Иван Степанович, — я ответил.

— Без отхода, — Кравцов закрыл папку.

— Без отхода, — я обронил по той же короткой полковой манере.

Полк разошёлся по своим точкам сбора без задержки.

* * *

К семи двадцать восьмёрка эскадрильи — теперь семёрка, без Шестакова — поднялась с полосы. Цель — танковые колонны противника на линии Котлубань — Малая Россошка, на северо-западных подступах к Сталинграду. Прикрытие — пара Як-1 от десятого ИАП. По эфиру у меня сегодня в шлемофоне шли семь голосов вместо восьми. Я этому за тридцать секунд после взлёта привык; голос Шестакова, который последние полтора года в моём шлемофоне на этой частоте привычно шёл шестым, сегодня просто отсутствовал, и его отсутствие я отметил один раз — за тридцать секунд после взлёта — и больше к нему не возвращался.

Над целью у Котлубани мы отработали стандартно. РСы с тысячи двухсот, бомбы со второго захода. По колонне пошли разрывы, головной танк остановился, второй обогнул его справа. Гладков отработал второй заход с той же ровной точностью, с которой работал в июне и в июле. На третьем заходе он шёл один за моим левым крылом, без ведомого. По его машине пробоина прошла в левое крыло. У Морозова — пробоина в фюзеляже. У меня — без пробоин. Сели к девяти десяти. На полосе Прокопенко принял у меня шлемофон молча, оглядел крыло, не ответил сразу и пошёл к технической палатке. На завтрашний день у него на калачинской полосе уже было известно: завтра — перебазирование, и он к ночи собирал инструмент.

К десяти утра пошли на второй вылет. Цель та же — Котлубань, восточнее. По дороге к цели я в шлемофоне услышал у Михаила в задней одно короткое движение голоса — он, видимо, поправил тангету. По нашему привычному ритму он за полёт обронил «чисто верх» один раз, «чисто низ» один раз, «чисто фланг» один раз. На этой частоте сегодня по моему сектору шла обычная пустота. К одиннадцати тридцати сели. У меня одна пробоина в правое крыло. У Морозова две в фюзеляже. У Гладкова одна в стабилизатор. У Сёмина одна в крыло.

После второго вылета у землянки эскадрильи я застал Гладкова и Бабенко за коротким напряжённым разговором. Я подошёл, не торопясь, и услышал последние две фразы — Гладков обронил Бабенко негромко, но с раздражением, какого у него в полку я раньше не слышал:

— Не дёргайся за мной, Николай. Своё крыло держи.

— Жора, я только обернулся, — обронил Бабенко, не поднимая голоса.

— А мне не оборачивайся. У меня сзади никого нет с двадцать третьего. Я знаю.

Бабенко промолчал. По его лицу я понял, что Гладков сегодня сорвался не на него лично, а на пустое крыло Шестакова, которое в воздухе у него за два вылета подряд шло справа. Бабенко это понял раньше меня; он не возразил, шевельнул подбородком и пошёл к своей машине. Гладков постоял у крыла, потом обронил мне коротко, не оборачиваясь:

— Алексей Петрович, я с молодого сорвал. Зайду к нему вечером.

— Зайди, Жора, — я ответил коротко.

— Зайду, — Гладков шевельнул подбородком и пошёл к своей машине.

Я не уточнил, не комментировал. Гладков в полку за полтора года при мне на людях не срывался ни разу. Сегодня — впервые. Я по этому понял, что у него внутри по Шестакову шло не на полтона глубже, а на тон.

На вчерашнем построении в шеренге первой эскадрильи между Гладковым и Сёминым место Шестакова было пустым. Сегодня на разводе Кравцов это место сдвинул, и шеренга шла без разрыва. По воздуху — то же. В шлемофоне у меня сегодня шло семь голосов, и седьмой, который последние полтора года шёл шестым по позиции в строю — Шестаковский, — сегодня не приходил. Я этому за два первых вылета привык. По полковой норме это была обычная скорость привыкания: один день, две вылета, к третьему — рабочая тишина без отметки.

К двум часам пошли на третий вылет за день — это была обычная норма работы полка в эту неделю. Цель — переправа у Большенабатовской, по обозу противника на восточном берегу. На подходе к Большенабатовской я по правому борту увидел дальние столбы дыма за восемьдесят километров на юго-востоке. Это горел Сталинград. От нас сегодня по полосе шло хорошо видно: чёрно-серый наплыв по всему горизонту от южного края до юго-восточного, неровный по высоте, с отдельными более тёмными ядрами в нижней части. По высоте дым шёл до двух тысяч, а на отдельных участках поднимался выше — до трёх с половиной. Это были, видимо, нефтебаки. По цвету сегодня дым от нефтебаков шёл чёрнее, чем дым от деревянных построек. Я этот цвет за последний месяц по донским тылам видел один раз — в Воронеже в июле, у топливных складов. Сегодняшний — крупнее по объёму, плотнее по плотности.

Над переправой у Большенабатовской мы отработали ровно. Зенитки у переправы стояли средние, по нашей восьмёрке — теперь семёрке — прошло у каждого по одной-две пробоины. У Захарова — в фюзеляже. У Морозова — в правом крыле. У Гладкова — в левом крыле. У Сёмина — в стабилизатор. У Тихонова — в фюзеляж. У Панина — в крыло. У меня — две: одна в правое крыло в обшивку и одна у нервюры, ближе к фюзеляжу. К четырём двадцати сели. У всех пробоины, но без задева тяг.

Полк отработал три вылета без потерь — впервые за неделю в этом темпе и без отлома.

После третьего вылета я вылез из кабины, отдал шлемофон Прокопенко.

— Семёрка как? — он не отрывал взгляда от правого крыла.

— Две пробоины в правое крыло. Без задева. Передняя — в обшивке, задняя — у нервюры, — я обронил по форме.

— Заклеим к утру. Алексей Петрович.

— Спасибо, Григорий Тихонович.

Прокопенко стоял с минуту, не уходя. По его лицу я понял, что он сегодня хочет обронить ещё одно. Он этого не сделал — он за полтора года в полку привык вежливо отступать с одной фразой, и сегодня форма у него была обычная. Он шевельнул подбородком и пошёл к крылу.

Я постоял у машины