Дон - Константин Градов

Я сел к столу. На столе у меня была рабочая тетрадка, и я её сегодня к вечеру открыл на той странице, на которой за весну и за лето сорок второго я вёл короткий список — не журнал, а простые отметки — по фамилиям выбывших. Каждая запись у меня шла одной строкой: фамилия, дата, тип. На странице на двадцать третье августа я вписал:

«Шестаков И. Ф. 23.08.1942. Зен. в каб., прям.»

Между этой строкой и предыдущей у меня было четыре строки лета сорок второго: Шумилов В. А. — 28.06.1942, истр.; Громыхин — 14.07.1942, зен. в крыло, пожар; Архипов — 02.08.1942, истр., наземн. посадка; Семёнов — 17.08.1942, зен. в мотор. Сегодня — пятая по лету. Шестое лето полку шло. По старому слою, который с лета сорок первого, у меня сегодня уходил один из тех, с кем я в строю работал с весны сорок первого, по семи аэродромам, по двум зимам, по полутора годам общей полосы.

Я тетрадку закрыл. Подержал ладонь на обложке секунды две, потом положил рядом.

* * *

В семь вечера на построении у землянки эскадрильи Бурцев прочёл сводку по двадцать третьему августа.

Шестьдесят вторая армия удерживает рубежи на западном берегу Дона. Четырнадцатый танковый корпус противника к восемнадцати часам вышел к Волге у Латошинки и у Рынка севернее Сталинграда. По городу с утра идёт массированная авиационная бомбардировка. К вечеру город горит на десятки километров.

Полк за день — три вылета. Потери — один: лейтенант Шестаков Иван Фёдорович, первая эскадрилья, погиб в шестнадцать ноль семь над целью у Ерзовки.

Бурцев читал, в своём привычном темпе, не повышая голоса. После последней позиции он закрыл папку. Полк стоял в шеренге.

Я в линии первой эскадрильи стоял на левом фланге. Справа от меня — Захаров, дальше Морозов, Тихонов, Гладков. Между Гладковым и Сёминым сегодня вечером было пустое место. Это место занимал Шестаков с весны сорок второго — на каждом построении, в этой же шеренге, на этой же позиции. Сегодня место не заняли. По нашему полковому обычаю на построении на следующий день после потери место выбывшего оставляли пустым — один день, не два. Завтра, двадцать четвёртого, шеренга сдвинется на одного.

Бурцев в конце сводки обронил:

— На завтра — приказ по армии: удерживать. Сталинград немцу не отдавать.

Шеренга стояла ровно. По лицам сегодня по полку шло одно общее выражение — не горя, а полковой собранности, той ровной формы, которая у пехоты и у нас бывает на второй день после большого удара, когда работа уже идёт, а слов ещё нет.

Полк разошёлся.

* * *

Я пошёл к землянке Гладкова. Не вечером, а сейчас, с разводу — потому что у Гладкова сегодня по разговору с Прокопенко шло своё: Шестаков был у Гладкова в звене с лета сорок первого, в одной паре с лета сорок второго, и в землянке у Гладкова сегодня было неровно.

В землянке Гладкова я застал его одного. Бабенко с лёгким жаром лежал в санчасти у Кулагина. Гармонь у Гладкова лежала в углу на нарах, в чехле, и сверху на чехол он положил свою рабочую плащ-палатку, сложенную втрое. Я этот его материальный жест прочитал сразу. У Гладкова гармонь за зиму и за весну сорок второго на нарах лежала в открытом виде, без чехла. С чехлом — это было его «не играю». С плащ-палаткой сверху — это было его «не играю до тех пор, пока сам не сниму». Я это видел один раз за весь год — в феврале, после ранения Захарова, когда Захаров три недели лежал в санбате. Тогда чехол с плащ-палаткой стоял двадцать один день. Сегодня — двадцать третье августа.

— Гладков, — я обронил в дверном проёме.

— Алексей Петрович, — он отозвался от нар, не поднимая взгляда.

— Сесть можно? — я указал на ящик у двери.

— Садись, — он шевельнул подбородком.

Я сел на ящик у двери. Гладков сидел на нарах, прямо, не поднимая взгляда. Между нами шла обычная для нашей полковой манеры пауза — её нельзя было заполнять. Минуты три мы оба молчали. Потом Гладков обронил негромко, в нары перед собой:

— Я его видел, Алексей Петрович. Машина пошла вниз вот так. — Он показал ладонью ровный спуск на нары, без разворота, в сорок пять градусов. — Без выхода. Без управления. К земле — секунд шесть-восемь.

— Знаю, — я ответил.

— Утром он у машины делал, как всегда. Прокопенко мне в обед говорил, — Гладков обронил негромко.

— Знаю, Гладков, — я повторил по той же форме.

Гладков замолчал. Потом, через минуту, обронил:

— С июня сорок первого. Ярославский. Стрелок был — один в полку такой. Сегодня по моей оценке должен был взять.

— Понял, Гладков, — я обронил.

— Гармонь у меня сегодня — не открою, — он не смотрел на меня.

— Я видел, — я ответил.

— Может, в сентябре. Если по обстановке будет повод, — Гладков потёр ладонью колено.

— Не торопись. По себе смотри, — я ответил по форме старшего, без давления.

— По себе и смотрю, — он обронил последним.

Я постоял у двери ещё две минуты, потом поднялся. Гладков на меня не посмотрел, но за моим движением проследил по слуху. У двери я обронил:

— Завтра — в строю. На утро, — я обронил у двери.

— В строю, — он ответил коротко, не поднимая взгляда.

Я вышел и закрыл за собой дверь землянки Гладкова негромко, как закрывают за тяжелобольным.

* * *

Я вернулся к своей землянке. Сел к столу. По дощатому потолку шёл тот же косой свет от прорези у двери, что и утром, только теперь он шёл с другой стороны — закатное солнце ложилось не с восточной, а с западной кромки, и тень от лампы тянулась по столу длинной полосой.

На столе у меня лежала рабочая тетрадка, и я к ней сегодня вечером больше не возвращался. Письмо Тане я сегодня вечером тоже не писал — у меня сегодня шло одно: Шестаков. Эта мысль шла, без надрыва, как и утренняя мысль о матери, но в эту вечернюю мысль входило одно дополнительное — лицо Шестакова, каким я его помнил с лета сорок первого. У Шестакова было обычное русское рабочее лицо, скуластое, со светлыми глазами и с тонкой полоской рта.