Дон - Константин Градов

По дороге она один раз оглянулась на отца. Он шёл по правую сторону телеги, держался за переднее ребро гроба ладонью с пыльным платком, и смотрел в землю себе под сапоги, не поднимая лица. По его шагу Таня разобрала, что он идёт не как обычно — не как ходит в кузню по утрам, ровным длинным шагом, а коротким, аршинным, какой у него бывал по зимам, когда снег был глубокий и каждый шаг требовал усилия. Сегодня снега не было, дорога была пыльная и ровная, но шаг у отца шёл по той же зимней мерке. Таня по этому шагу про отца сегодня поняла больше, чем по всему остальному, что у неё за день было перед глазами. Она к нему не подошла. Отец нёс гроб, и его сейчас держала эта работа. Если бы Таня к нему подошла, работа бы остановилась, и отец бы упал. Этого ей было нельзя допустить — ни для него, ни для матери, которую сейчас несли. Она шла рядом с тётей Машей, держала её за руку у локтя, и в эту руку тёти Маши у неё за весь день один раз ушёл короткий толчок изнутри — не плач, а сухое движение в груди. Тётя Маша его приняла, не оглянувшись, и руку у локтя не отняла.

Погост стоял у излучины овражного склона, за околицей. У ворот была покосившаяся кованая решётка — её ставили ещё до семнадцатого, при Митрофанах. Решётка ржавая, но стояла. На погосте — старые кресты, новые холмики без крестов, две каменные плиты у дальней стены — там лежали мать Митрофана и его жена, ещё с восемнадцатого века. Маму несли к новому участку, у правого края, рядом с дедом Лёней (умер в тридцать восьмом) и тётей Дуней (умерла в тридцать девятом). Яма была вырыта Афанасием Семёновичем и Громовым с утра. Лопаты лежали у бровки.

Опустили гроб на двух полотенцах. Тётя Маша и Таня бросили по горсти земли. За ними — отец. У отца ладонь была пыльная, и пыль на ладони стояла, не сыпалась. Он бросил землю, отступил на шаг. Потом — председатель, Громовы, доктор, две женщины. Дядя Ваня взял лопату.

Засыпали минут десять. Дядя Ваня и Громов работали, не торопясь. К концу холмик стоял неровным, и Афанасий Семёнович лопатой подровнял края. Креста сегодня не ставили — крест должен был сделать плотник к концу недели. Поставили временный, из двух струганных дощечек, связанных лыком. На дощечке Афанасий Семёнович химическим карандашом написал: «Соколова Мария Дмитриевна. 1900–1942.»

Постояли у могилы минут пять. Дядя Ваня сказал две фразы:

— Хорошая была. Прости нас, Мария.

И всё. Больше никто ничего не говорил. Тётя Маша всё это время держала Таню за руку. У отца в правой руке был тот же пыльный платок, который он держал с дома, и платок этот за час похода и за час похорон стал ещё пыльнее. Он его в карман не убирал.

Пошли назад. На обратном пути Тихоновна и Прасковья отделились у развилки и пошли к своей деревне. Доктор отделился у дома Громовых. Председатель Афанасий Семёнович — у конторы. К дому подошли пятеро: отец, дядя Ваня, тётя Маша, Громов-старший, мать Кости. Таня — шестая.

Поминки сделали скромные. Тётя Маша достала из мешочка свой полотняный кисет, развернула — там было полкаравая чёрного хлеба, кусок масла в фольге и пять варёных картофелин. На столе у Тани был чёрный хлеб, две картошины, кружка кваса. Тётя Маша свой каравай поделила на всех, картошку добавили к нашей, масла положили по кусочку каждому. Водки не было — отец сказал ещё с вечера, что водку не ставить.

Сидели минут сорок. Дядя Ваня молчал, тётя Маша молчала, отец молчал, Громов-старший молчал, мать Кости иногда обращалась к Тане с короткими бытовыми вопросами — «холодно у вас в горнице ночью или нет?», «как с молоком на лето?». Таня отвечала коротко. К концу поминок отец встал, налил себе кружку воды, выпил, поставил кружку и пошёл во двор. Дядя Ваня встал за ним. Они вышли вдвоём.

Через десять минут дядя Ваня вернулся.

— Петя в кузню пошёл, — сказал он тёте Маше. — Я ему сказал, чтоб не ходил, а он пошёл. Я его не держал.

— Пусть идёт, — тётя Маша обронила негромко.

— Что в кузне сегодня делать? — мать Кости спросила, не глядя на тётю Машу.

— Что-нибудь найдёт. У него там полтора месяца работы лежит. Подкову Громовскому надо, у Афанасия Семёновича — ось у телеги.

Тётя Маша поднялась, оглядела стол. У неё на лице за весь день одна и та же ровная складка у рта стояла, ни разу не подвинувшись.

— Танюша, я у тебя сегодня ночую. Завтра уйду к Маше Громовой, потом к себе.

— Хорошо, тётя Маша, — Таня кивнула, не отрывая взгляда от стола.

— Письмо брату напишешь? — тётя Маша задала вопрос, без подталкивания.

— Напишу. Сегодня вечером, после того как уберём посуду.

— Перо есть? — тётя Маша оглянулась на стол у окна.

— Есть. Я с весны Лёшке пишу — у меня бумага и перо в столе у окна, в верхнем ящике.

— Хорошо. Тогда не задерживайся, — тётя Маша опёрлась рукой о край стола.

К вечеру тётя Маша помогла Тане вымыть посуду. Дядя Ваня и Громовы ушли. В доме остались Таня, тётя Маша и пустая лавка у печной стены, где мама лежала ночью. Полотенце с лавки Таня сняла, постирала, повесила в сени. Лавка стояла пустая.

Таня к восьми вечера села за стол у окна. Достала из ящика лист, перо, чернильницу. Лист был тонкий, школьный, с просветной полосой по краю. Чернила были фиолетово-чёрные, тот же оттенок, которым она писала с весны.

'Здравствуй, Лёша.

Я пишу тебе это письмо девятого августа, утром, после похорон.'

Она написала первую строку и остановилась. У неё в груди сегодня впервые за день поднялся комок — не плач, а что-то поменьше, в горле. Она сглотнула. К комку добавилась одна короткая мысль: «брат не успел». Эта мысль у неё в голове прошла одной полосой и пошла дальше. Она к ней не вернулась — потому что брату надо было писать, и писать надо было, не плачем, а так, чтобы он по письму получил то, что ему надо знать, и не больше.

Таня