Дон - Константин Градов

платок, тёмная юбка, тёмная кофта. В руках — полотняный мешочек. Она вошла в сени, поставила мешочек на лавку, перекрестилась у косяка — она крестилась по старой привычке, не так, как у них в доме, — и прошла в горницу.

— Маша, — отец её приветствие принял одним наклоном головы, не вставая с табурета.

— Здравствуй, Петя, — она отозвалась негромко, у косяка.

Тётя Маша подошла к лавке, постояла минуту. По её лицу прошла одна короткая складка у рта, но она не заплакала. Она тоже была из тех, кто сегодня плакать не будет, — сегодня надо было работать.

— Танюша, — сказала тётя Маша, повернувшись от лавки. — Я с тобой. Что мне делать?

— Воду я поставила, скоро будет тёплая. Полотенце на лице меняю каждый час. К десяти — будут люди.

— Ты молодец, что встала рано. Я мыть с тобой буду. Платок твой возьму.

— Возьми, тётя Маша, — Таня указала в сторону полки у двери, где висел её повседневный.

Тётя Маша вынула из мешочка свой передник, повязала. Открыла мешочек, достала из него три белых вышитых полотенца — её собственные, мамины и бабушкины. Это были полотенца для последней дороги. У них в роду по женской линии каждая женщина к старости заготавливала себе такие три полотенца сама — одно у головы, одно у ног, одно на грудь. Мама свои заготовила к лету сорок первого, и Таня знала, где они лежат — в нижнем ящике комода, под зимними простынями. Таня к ним сегодня не пошла, потому что тётя Маша принесла свои, материны и бабушкины. По старой форме, на похороны несли свои.

К семи утра вода была тёплая. Таня и тётя Маша вместе вышли в горницу. Отец встал с табурета впервые за ночь — медленно, как старик. У него за шесть часов сидения колени затекли. Он пошёл в сени, оттуда — во двор, к лошади. Они с тётей Машей остались в горнице вдвоём.

Они сняли с мамы полотно. Тётя Маша взяла её за плечи, Таня — за ноги. Перенесли на длинный стол, который отец с вечера накрыл белой скатертью. Стол стоял посредине горницы, под образами, которые в этом доме висели не для молитвы, а для матери — потому что мать в детстве у бабушки была верующая, и эти образа она привезла из своего родительского дома в двадцать втором году. На стол постелили чистое полотно. Маму положили на полотно.

Они её мыли. Тётя Маша снимала с неё ночную рубашку — мама была в чистой, в той, которую сама надела пятого числа, когда ещё могла встать. Тёплой водой, мягкой тряпицей, без мыла. Сначала лицо, потом руки, потом грудь, потом ноги. Таня помогала держать. У мамы тело было лёгкое — она к концу высохла, осталась худой, как девочка. Таня в этот момент впервые за ночь почувствовала, как у неё в груди что-то поднялось — не плачем, а коротким сухим спазмом. Она сглотнула, и спазм ушёл. По бабушкиной формуле — «при мытье не плачь, плакать будешь у могилы». Бабушка ей это говорила летом тридцать восьмого, когда мыли дедушку. Таня тогда была маленькая, помогать ей не дали, но рядом с тётей Машей она стояла, и эту формулу она тогда выучила. Сегодня она её выполняла.

Мыли минут сорок. К восьми утра мама лежала на полотне чистая, в новой ночной рубашке — той, которую тётя Маша принесла из мешочка. Тётя Маша достала чёрную ленту, подвязала маме нижнюю челюсть к темени — чтобы рот не открывался. Таня смотрела, как тётя Маша это делает, и училась: она знала, что в её жизни ещё будет это делать самой, не один раз. Сегодня — первый.

К девяти утра дядя Ваня и Громов-старший принесли гроб. Гроб был сосновый, неструганный, тёмный по краям — заказан был у плотника в субботу, готов был к вторнику. Они поставили его у задней стены горницы. Таня и тётя Маша положили на дно полотенце, на полотенце — белый платок. Перенесли маму с длинного стола в гроб. Мама в гробу была меньше, чем на столе.

Народ начал подходить к десяти.

Первой пришла Громова, мать Кости (а не отец Кости — он сегодня был в Калинине). Она вошла, поклонилась у гроба, постояла, перекрестилась без слов и отошла к стене. За ней — председатель Афанасий Семёнович, в гимнастёрке и сапогах, с фуражкой в правой руке. Он подошёл к отцу, протянул руку. Отец её пожал. Они без слов постояли минуту, потом председатель отошёл к окну и встал у косяка.

К одиннадцати пришли две женщины из соседней деревни — Тихоновна и Прасковья. Они тётю Машу знали по сестринской линии и пришли по этой линии, не по нашей. Они тоже подошли к гробу, постояли, отошли к стене.

К половине двенадцатого пришёл доктор Громов-старший. Он был в той же чёрной рубахе, в которой ходил к маме последние дни. На нём не было пиджака — в августе тёплая погода. Он подошёл к отцу, постоял рядом, потом подошёл к Тане.

— Танюша, — сказал он негромко, не поднимая взгляда от половиц. — Соболезную.

— Спасибо, Иван Сергеевич, — Таня ответила ровно.

— Если что — я в селе ещё неделю. Потом — снова в район, — он по короткой паузе добавил: — Заходи.

— Спасибо, — она кивнула одним коротким движением.

Он отошёл к стене, к Громовой. Они стояли рядом.

К полудню вышли. Отец и дядя Ваня взяли гроб за переднее ребро, председатель Афанасий Семёнович и Громов — за заднее. Подняли. Понесли через сени, через двор, к улице. На улице у ворот стояла телега, запряжённая в Громовскую кобылу. Гроб поставили на телегу. Таня шла за телегой, рядом с тётей Машей. За ними — отец, по правую сторону телеги, держался за переднее ребро. Слева — председатель. Сзади — Громов-старший, мать Кости, Тихоновна и Прасковья, доктор. Дядя Ваня сел на козлы, тронул кобылу. Пошли.

Дорога до старого погоста была километра полтора. По августовской пыли, по серой дороге между двух жнивий. Хлеб в этом году в Подлесном был неровный — у Громовых хороший, у Тани средний, у соседей плохой. По этим жнивиям шёл августовский ветер, тёплый, с привкусом пыли и сухой полыни. Таня шла молча. У неё в голове сегодня шла одна короткая полоса: «надо донести». Не «прощай», не «мама», не «как