Снарядный голод - Константин Градов

сказал это громче, и от этого закашлялся, и кашлял долго, отвернувшись, упершись рукой в стойку, и никто в землянке не пошевелился, покуда он кашлял. — У меня шестеро. Мне их носить.

— Вот и носи. Носить можно и при кухне.

Он постоял ещё, попросил разрешения идти и вышел, и я слышал, как он кашлял снаружи, отойдя шагов на двадцать, чтоб не слышали.

— Он вам этого не простит, — сказал Ольшанский. — И правильно сделает.

— Может быть. А в графе будет верно.

Наутро я поехал в лазарет.

Со мною ехали бланки — сорок один. Их привёз писарь из полка, перевязанных бечёвкой, и я по дороге развязал пачку и прочёл первый.

Бланк был исправен. Он спрашивал: звание; фамилия, имя, отчество; вероисповедание; семейное положение; губерния; уезд; волость или населённый пункт; причина выбытия; число и месяц выбытия. Он спрашивал, какой Сидор был веры, женат ли, из какой волости и в какой день его не стало.

Книжка Михеева знала фамилию, имя и откуда родом. Про веру и семью там не было.

Гужев лежал вторым от печки. Ноги ему сняли обе, и под одеялом было ровно и коротко. В третий раз за неделю взгляд мой ушёл в сторону; в третий раз я вернул его, ибо отводить глаза было подлее.

Он поздоровался первым и на «лежи» ответил, что он и лежит.

Я сел на табурет, положил пачку на колено и сказал, что мне нужна его помощь: именные списки, по его людям.

— Пишите.

Я развязал бечёвку — и увидел, что бечёвка на пачке самая обыкновенная, тонкая, писарская, и что моток его, тот, что он всё время таскал в кармане и мотал на кулак, фельдшер срезал с рукавом и, надо думать, выкинул. Руки у него лежали поверх одеяла и не делали ничего. Я про это промолчал.

Первым по списку шёл Ерошкин, и Гужев сказал, что Ерошкин живой; я объяснил, что знаю, и что иду с начала списка.

— А. Тогда с Сидора. Сидор у меня крайний был, за ним уже Прошка Малой.

Я нашёл лист, и мы пошли по графам. Я спрашивал, он отвечал, и первые четыре прошли так ровно, будто мы с ним всю жизнь только этим и занимались: рядовой; Куликов Сидор Тихонов; православный; женат.

На «православном» я остановился — записал прежде, чем сообразил, откуда бы Гужеву это знать.

— Как — откуда? — сказал он. — Я его в артель брал. В артели без этого нельзя. Артель — она и в пост работает, и в праздник работает, а праздники у всех разные. Мне ж надо знать, кого в какой день не ставить на кладку и кто в какой день трезвый. Я, ваше высокоблагородие, двадцать лет людей набираю. Я про своего человека это первым делом спрашиваю, прежде фамилии.

— А у меня их спрашивать негде.

— Так у меня спросите.

— Магометанин, — сказал он на седьмом. — Мухаметшин Гарей. Он у меня раствор носил, в поднос, тяжело носил и не жалился. Женат. Двое. Казанской губернии, а уезда не скажу: он говорил, я не удержал.

Я поставил в графе «уезд» прочерк, и от этого прочерка мне сделалось нехорошо, ибо прочерк в этой графе значил, что бумага ляжет в губернском правлении и дома у него о нём так и не узнают.

— Дальше Прошка Малой, — сказал Гужев. — Не Зотовский Прошка, вы не спутайте, тот при машинах. Мой Прошка — Ерохин Прокофий. Восемнадцать ему. Холост. Смоленской, Дорогобужского. Он у меня последний год ходил в подручных и на будущее лето стал бы каменщик.

Я записал: холост. Графы, в которую пишут, что человек на будущее лето стал бы каменщик, в бланке не было.

Мы просидели два часа. К концу второго часа он начал уставать — тяжело, всем телом, хотя голос держался ровно, — и стал делать между фамилиями промежутки длиннее, и я предложил дописать назавтра.

— Нынче, — сказал он. — Оттого, что нынче помню.

Мы дописали. Он назвал мне девятнадцать человек с верой, с семейным положением и с губернией, и в семнадцати случаях назвал уезд, и в одиннадцати — волость, и ни разу не задумался дольше, чем на два счёта.

Когда я связывал пачку, он спросил, где в этих бумагах пишется, как человек стоял. Я ответил не сразу и ответил, что нигде.

— Совсем нигде?

— Совсем.

Гужев подумал — недолго, ровно столько, сколько ему требовалось, чтоб уложить это к остальному.

— Ну и ладно. Значит, я буду помнить.

Он выговорил это без всякой обиды — как человек, который принял на себя работу и знает, что её больше некому взять.

Я довязал пачку и вышел.

Свиридов не спросил, зачем я пришёл. Он снял с гвоздя батарейную книгу и раскрыл её раньше, чем я сел.

— Двадцать девятое ноября. Читаю? — Он повёл ногтем по строке. — В батарее было три выстрела на четыре пушки. В третьем часу — два, по третьей цепи, прямою наводкой, четыреста шагов. Всё. Остаток — один.

— Тот, что я вам не дал потратить.

— Он и нынче лежит. — Книга захлопнулась. — Дальше что?

— Дальше подпишете.

— Подпишу. А толку?

— Толк тот, что это будет в деле.

Свиридов налил себе из чайника и мне не предложил.

— Капитан. Я эту книгу веду третий год. — Он выпил. — Всякий выстрел, час, цель, по чьей заявке.

— И что?

— За три года её не спросил ни один человек. Требуют — сколько надо. Отпускают — сколько дадут. А сколько я выпустил и по чему, никому не нужно. — Кружка стукнула о доску. — Для себя веду. Как дурак.

Он взял перо, спросил куда, подписал, посыпал песком, стряхнул песок на пол и подал мне лист двумя пальцами.

— Про правого соседа вам уже сказали?

— Сказали.

Свиридов посмотрел на меня внимательно.

— И вы всё равно пишете.

— Пишу.

Он помолчал, разглядывая свою книгу так, будто впервые видел её со стороны.

— Мелом на дворе я третий месяц пишу «нуль». Мел казённый. Больше у меня ничего казённого не выходит.

Он проводил меня до двери и там спросил, что будет с того, что я напишу. Я ответил, что не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказал Свиридов. — А подписал.