Снарядный голод - Константин Градов

Коридор был длинный, с крашеным полом, и в конце его была та самая дверь, обитая, за которой я в ноябре сидел на скамье и слушал, как за нею говорят про проценты исполнения. Дверь была затворена.

— Кто там нынче? — спросил я.

— Те же, почти. — Нелидов держал руки в карманах и глядел не на меня, а в окно, на мокрый двор. — Бунаков председательствует, от артиллерийского управления. Кайсаров — снабжение, наряды. Тыртов — военные сообщения, пути. И Лощинин.

— Лощинин по какому праву?

— По самому законному. Я вам это уже говорил однажды. — Нелидов не обернулся. — Вы всё думаете, что он тут вор в приличном платье. А он тут по должности, и должность его такая, что он вправе сидеть за этим столом и спрашивать вас. Вот и весь его секрет.

Он помолчал.

— Я вам должен сказать одну вещь, капитан, покуда мы одни. Вы там держитесь на ведомости и на числах и не глядите, кто как на вас смотрит. Смотреть будут по-разному.

— Только один вам совет: не доказывайте, что кто-то соврал. Держитесь ведомости и чисел. Меня в расчёт не берите.

Дверь в конце коридора отворилась, и служитель поглядел на нас.

— Идёмте. И вот ещё. — Нелидов придержал меня за локоть. — Там вам предложат выход. Хороший, гладкий. Вы его не берите, но и не топчите: люди, которые его предложат, будут это делать не со зла.

Комната была та же: длинный стол под зелёным сукном, графин, окно во двор. За столом сидели четверо, и я, входя, всех разглядел разом, потому что готовился.

Во главе — Бунаков, сухощавый, серый лицом, с тяжёлым выражением человека, который считает и не любит, когда ему мешают считать. Он скользнул по мне взглядом, как по знакомому, и вернулся в бумагу.

По правую руку — полковник, немолодой, с красным обветренным лицом и цепким взглядом; это, стало быть, Кайсаров, снабжение. По левую — сухой подполковник в путейском, Тыртов. И с краю, чуть отодвинувшись от стола, будто он тут гость, а не хозяин, — Лощинин, в штатском, с тем же серебряным портсигаром на сукне перед собою.

Мне указали место напротив.

— Капитан. — Бунаков не подымал головы. — Дело ваше я читал. Изложите коротко, чего вы хотите. Числами, если можно. Времени у нас немного.

— Я ничего не хочу, ваше превосходительство, — сказал я. — Я подал донесение о бое. В нём стои́т, что батарея, поддерживавшая мой батальон, имела на четыре орудия три выстрела, и что горловина низины огнём закрыта не была за неимением снарядов, и что на стыке легло двадцать восемь человек. И ещё в нём стои́т, что боевые припасы для этой батареи — наряд четыре тысячи сто двадцать семь — по бумаге прошли, а к пушкам не легли.

— Это мы читали. — Кайсаров подвинул к себе моё донесение. — Вы это связываете: людей побило оттого, что не пришёл снаряд.

— Я этого не говорю.

Кайсаров поднял бровь.

— В донесении стои́т и то и другое.

— Стои́т, — согласился я. — Двадцать восемь убитых и двадцать шестые сутки наряда. Оба числа верные. Связывать их я предоставил тому, кто станет читать.

За столом помолчали. Лощинин коснулся крышки портсигара — коротко — и не откинул её.

— Ну хорошо. — Кайсаров отложил донесение. — Оставим людей. Возьмём наряд. Вы говорите: прошёл по бумаге, а не легло. Стало быть, вы говорите, что кто-то расписался ложно. Так?

— Так.

— Кто?

Вот тут оно и началось.

Служитель подал Кайсарову папку, и Кайсаров раскрыл её и стал выкладывать на сукно листы, по одному, называя.

— Первое. — Он положил лист. — Завод сдал партию номер семнадцать приёмке. Приёмщик расписался: столько-то, годных столько-то. Подпись, число. Приёмщик — не мой и не ваш, он казённый, при заводе. Он соврал?

— Нет.

— Хорошо, что нет. — Лёг второй лист. — Второе. Со станции груз передан дальше, на узел, за подписью коменданта станции. Комендант принял вагон и сдал его следующему. Соврал комендант?

— Нет.

— Третье. — Лёг третий лист. — Парк отправил наряд транспортной команде, за подписью заведующего парком. Заведующий — я его знаю, старый служака, двадцать лет без единой недостачи. Он выдал и расписался. Соврал заведующий?

— Нет.

Кайсаров развёл руками и оглядел стол.

— Три подписи, господа. Завод сдал, станция передала, парк отправил. Каждая законна и каждая говорит только о своём действии. Ни одна не отвечает на вопрос, где груз находился двадцать девятого ноября.

Кайсаров сложил листы. Старый спор на этом можно было бы повторить слово в слово. Но теперь рядом лежала моя новая ведомость, а в ней была строка, которой прежде не существовало: узел подтвердил передачу груза, всё ещё стоявшего на его путях.

— Позвольте. — Тыртов подобрался, сложил перед собою руки. — Я по своей части добавлю. По моей части задержек нет. Вагон подан, вагон принят, вагон отправлен — всё в срок, какой возможен при нынешней загрузке. Беженцы, эвакуация, встречные эшелоны. Пропускная способность узла — величина, и я из неё больше не выжму, хоть меня расстреляй. Так что если капитан думает, что где-то на путях лежал его снаряд, покуда стреляли по его людям, то — да, лежал. Как лежали тысячи вагонов. И будут лежать. Это не злой умысел, это пропускная способность.

Он выложил это ровно, по числам, и я не нашёл, что возразить: узел я видел сам и знал, что через него за месяц гужом прошли беженцы целой губернии и что снаряд в этой давке — песчинка. Тыртова нельзя было опровергнуть. Его можно было только не отпустить с полдороги.

Тут заговорил Лощинин.

Он говорил тихо и мягко, и от этой мягкости в комнате стало холоднее.

— Господа, я думаю, мы напрасно мучаем капитана арифметикой. — Он чуть подвинул портсигар. — Дело простое. Капитан подал горячую бумагу по горячему следу, потеряв людей. Это делает ему честь. Но в горячке легко смешать. Наряд четыре тысячи сто двадцать семь — это ведь непростая партия, капитан, у неё сложная судьба: часть забракована, часть перенумерована, годное пошло под другим номером. Немудрено спутать, что прошло, а что нет. Я предложил бы вот что. — Он поглядел на Бунакова. — Пусть капитан уточнит формулировку. Пусть снимет прямую связь потерь с нарядом