Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

мало, но ведь я ж и не прошу много. По рублю, по полтинничку, уже бы и хорошо. Мне ведь ещё и жить нужно как-то, а на пенсию разве прожить? Тридцать четыре рублика в месяц, вот!

— За что тебе пенсию платить, ты ж вон какой мерин, на тебе пахать можно! — выкрикнул механизатор.

— Государство знает за что, — и гусар собирался было отойти, но я дал ему трёшку:

— За представление!

— Премного благодарен! Побольше бы таких любителей художественного слова, тогда тайна Пятигорской трагедии давно бы разрешилась! Открою вам еще одно направление, — гусар оглянулся, — мистическое.

Прежние слушатели были уже далеко, шагах в сорока, но гусар понизил голос:

— Лермонтов считал, что он неуязвим для пуль, что Кавказ его любит, Кавказ его бережёт. Что сама Шат-гора ему покровительствует. А Мартынов был — гусар еще раз оглянулся — язычником, и поклонялся Эльбрусу, как божеству. И они на спор решили проверить, кого гора ценит больше. И оба настолько были уверены, что целились всерьёз, не убить, так ранить. Гора послала грозу прекратить спор, но безумцы не остановились. И оба промахнулись.

— А как же…

— А убийца не промахнулся. Мистика отдельно, казнокрадство отдельно, — и гусар, надев кивер, пошел к дорожке, поджидать новую партию слушателей.

— Это Петр Фердыщенко, — сказал генерал. — Охмуряет народ. Рассказывает завиральные истории. Здесь, в Пятигорске, Железноводске, Ессентуках. Ну, и клянчит деньги, на дальнейшие исследования. Зря вы ему дали деньги — напьётся.

— Три рубля — минимальная заработная плата за день, её, я полагаю, он честно заработал. Трудящийся достоин пропитания, а уж чем он питается, его дело.

— Но ведь врёт же. Когда он в Железноводске — то и дуэль в Железноводске, когда в Ессентуках — то и дуэль в Ессентуках. А ведь известно достоверно, что стрелялись они в Пятигорске.

— Авторская вольность. Дюма и не такое себе позволял, и ничего, до сих пор книги нарасхват, поди, купи. А в главном гусар прав — тёмное то дело.

— Тут ещё мистику приплёл.

— Вы же сами, Дмитрий Николаевич, говорили, что легенды ходят о Горе. Вот наш гусар и хочет соединить Лермонтова и мистику. Кстати, не похож он на инвалида, совсем не похож.

— Инвалид, — подтвердил генерал, — я специально интересовался, что за фрукт. До тридцати лет работал артистом в театре юного зрителя, в Воронеже. Любил гонять на мотоцикле, и догонялся — свалился с моста в речку. Много людей это видели, и какой-то герой его спас, нырнул — и вытащил. Откачали, только с той поры он, Фердыщенко, возомнил, что в него вселился дух Щепкина, знаменитого артиста времен Пушкина. Сначала решили, что шутит — ан нет, не шутит. Стал требовать, чтобы его звали Михаилом Семеновичем, чтобы положили оклад в тысячу рублей золотом, предоставили квартиру в восемь комнат, не меньше, и давали самые главные роли. Естественно, попал в больницу, где и поставили диагноз вялотекущей шизофрении. Лечили, и вылечили — он согласился быть Петром Фердыщенко. Из театра его, понятно, уволили, и с инвалидностью второй группы он стал не то, чтобы бедствовать, но близко к тому.

Переехал сюда, на Кавказ, снял комнатку, и вот уже несколько лет проводит «образовательные чтения», так он называет свою деятельность.

— И что власти, дозволяют?

— Его видел Косыгин, ему понравилось. Когда приезжает в Кисловодск, непременно интересуется, как там наш артист? Ну, и решили оставить как есть. Вреда от Фердыщенко никакого нет, обличает царский режим, ну, а что просит денег, так он скромно. На исследования. Смотрят сквозь пальцы. Шизофрения, что с него взять. В больницу поместить? Так он согласен, «артист лечится, а пенсия идет», говорит. Сам на зиму ложится, подлечиться. В больнице его привечают: человек он интересный, безвредный, побольше бы, говорят, таких. Но мистики он прежде не касался. Зря это он, зря.

И мы пошли дальше. Не спеша, с небольшими остановками каждые триста метров. Добрались до обзорной площадки, посмотрели сверху на окрестности, и стали спускаться вниз. Вниз — оно куда легче, чем вверх, глубокомысленно заметил Медведев.

У Красного Солнышка встретили наших корейцев, всех восьмерых. Те стояли в трех шагах от обрыва и молчали. Завидев нас, один сказал по-русски:

— Человек упал. Стоял, потом упал. Вниз.

Вниз все падают. Но этот упал с высоты. На камни.

Я осторожно глянул.

Наш гусар.

Глава 19

Операция «По сусекам!»

23 ноября 1978 года, четверг

Здесь, как и в далеком Багио, на крыше райский уголок. Летом. Летом сюда поднимают кадки с пальмами, горшки с цветами, расставляют шезлонги, и сиди, принимай солнечные ванны, любуйся видами, пей нарзан.

Но сейчас не лето, сейчас близится декабрь, и передвижную флору спрятали от холодов. Однако шезлонги на зиму остались, виды никуда не делись, и кристально чистый воздух подаётся без ограничений.

Мы расположились в солярии, на крыше третьего корпуса, расположились и стали заряжаться. Солнечной энергией, воздухом, позитивными эмоциями.

Мы — это я, Лиса и Пантера. Девочки прилетели вчера, вчерашний вечер и ночь ушли на акклиматизацию, а с утра, полные рвения, они начали оздоравливаться. Ну, и меня оздоравливать тоже. А день, как водится, начинать с зарядки. Пионерская привычка.

Изображаем кордебалет филиппинского согласия, выполняем дыхательные упражнения, разминаемся перед завтраком.

Кроме нас — никого. Люди в третьем корпусе серьёзные, люди солидные, и лечебную физкультуру представляют иначе. Не в шесть тридцать.

Ан нет — народно-демократические корейцы тоже показались. Ну, им-то легче, там, в Корее, день в самом разгаре. Встали подальше от нас и тоже: вдох глубокий, руки в сторону. Ничего особенного. Верно, не могут показать класс: секретно. Занимаются, а сами косятся на нас.

Мы не смущаемся. Привыкли быть в фокусе внимания. Где на нас только не смотрели!

Закончив упражняться, повернулись в сторону корейцев:

— Корейским братьям — физкультпривет!

И кулак вверх — рот фронт, значит.

Те слегка опешили, но буквально на пару секунд: построились в шеренгу, и тоже:

— Физкультпривет!

Но без рот фронта. Просто поклонились. Восток — дело тонкое, а Дальний Восток — ещё тоньше.

Девочки пошли к себе — душ, переодеться, накраситься. Им выделили двухместный номер. Двухместный, но двухкомнатный, по меркам санатория — министерский. С торжественной, прочной мебелью морёного дуба.

И славно.

Я тоже принарядился к завтраку: девочки привезли мой любимый итальянский костюм. Осмотрелся в зеркало, овальное, в полный рост. Галстук-бабочка, шёлковая рубашка, всё остальное тоже создавало гармонию. Чехов был бы доволен. Он и сам любил одеваться со вкусом, да редко случай выпадал. В молодости на одежду не было денег, потом родители-братья-сёстры, а затем и жена решали за него, на что тратить деньги. Но пуще