Переигровка 1-11 - Василий Павлович Щепетнёв

то Мартынова, то Глебова, то Васильчикова, — мы добрались до Красного Солнышка, и я показывал девочкам, что и как. — Мы с генералом сидели на этой скамейке, нам было всё видно и всё слышно. Вполне и вполне достойное выступление. Закончив номер, гусар раскланялся и…

— И попросил уважаемую публику оценить его работу в рублях и копейках, — угадала Лиса.

— Именно. Но публика, только что внимавшая ему если и не затаив дыхание, то почти, вдруг оглохла.

— И Маруся, сразу вспомнив про дела, в другую сторону пошла! — запела Пантера. Нужно будет устроить вечер пения.

— Пошла. Все маруси пошли.

— И тут Чижик достает из широких штанин сто рублей и отдаёт их артисту! — предположила Лиса.

— Рубль! — возразила Пантера. — Чижик человек бережливый.

— Три рубля, — признался я. — Дело не в бережливости, а в примере. Если я дам сто рублей, другой зритель посчитает, что артист в деньгах просто купается, и правильно он, зритель, сделал, что не отдал заработанный потом и мозолями рубль. А вот если я дам рубль, то он способен задуматься — может, и я тоже должен дать, чтобы не выглядеть в глазах окружающих совершенным уж жлобом? Ладно, не рубль, но полтинник?

— Однако никто, кроме тебя, денег не дал, — констатировала Пантера.

— У меня рубля не было, так вышло. А трёха что, трёха деньги немаленькие. И на портвешок хватит, и на закуску хорошую, так решит человек труда. И воздержится от щедрости.

— Облагодетельствовал!

— Если бы гусар выступал не от себя, а как представитель Госконцерта, или иного казённого учреждения, если бы требовалось купить билет ценой в рубль, люди бы безропотно платили. Не за представление как таковое, а за билеты, ещё бы и в очереди стояли, и не всем бы хватило. Но то, что человек работает от себя, что деньги забирает себе — нет, с этим смириться нашему человеку трудно.

— Феномен Киры, — сказала Лиса.

— Феномен Киры, — согласился я.

Дело было на первом курсе. У одной студентки, фамилию опущу, а звали её Кира, было редкое заболевание. Редкое, но серьёзное. И местные светила порекомендовали поехать в Москву и обратиться к светилу всесоюзного масштаба, известному профессору, даже академику. Светила созвонились с академиком, договорились, что и как.

И родители повезли Киру в Москву.

Академик посмотрел Киру, уточнил диагноз, порекомендовал лечение. Диагноз оказался менее страшным, чем виделось в Чернозёмске, прогноз был с хорошими шансами.

Но Кира по возвращении бросилась под электричку. Она осталась в живых, но потеряла ноги.

Почему она так поступила? Оказывается, приём у академика стоил денег! Для вчерашней школьницы это было шоком. Как? Советский врач, советский профессор берёт за консультацию деньги? Вот так запросто, из рук в руки?

Мир перевернулся, и она не захотела жить дальше.

Потом-то одумалась, захотела, но что сделано, то сделано. Ног не вернёшь.

Мы помолчали, вспоминая Киру — видели её летом, из окна «Панночки», родители гуляли с Кирой по бульвару. Катали в инвалидной коляске.

Потом я вернулся к разговору.

— У меня план был.

— Какой?

— Хотел спросить, его ли этот текст, о дуэли. Если его, то предложить записать историю в виде рассказа или очерка.

— Для «Поиска»?

— Для «Поиска». Кстати, как дела у «Поиска»? Переезжаете?

— Пока нет. Мы не спешим. Там, наверху, всё неопределенно. Неравновесное состояние. Всяк норовит за грош пятаков накупить. Нам предлагают должности замов Щербакова.

— Какого Щербакова?

— Заведующего отделом фантастики «Молодой Гвардии».

— А вы?

— А мы смеёмся. Это как променять «ЗИМ» на трёхколёсный детский велосипед, — заместители Щербакова!

— Так плохо?

— Скорее, смешно. О Щербакове один наш автор стишок сочинил, эпиграмму, — и Лиса прочитала её не без удовольствия:

Дворняжка в зеркало глядела

И родословную писала:

«Анфас — похожа на бульдога!

А в профиль — и на волкодава!

Пришла сюда из Атлантиды

Распространившись повсеместно

И нет мне ни конца, ни края

В своих границах стало тесно»

А мимо волк бежал голодный

И проглотил утюг холодный…

— Не улавливаю идею.

— Щербаков считает себя потомком и наследником хороших атлантов. Высоких блондинов с голубыми глазами.

— И в чёрных ботинках?

— Ты смеешься, а он всерьёз.

— Хороших атлантов? Стало быть, есть и плохие атланты?

— Есть, и их большинство. Невысокие брюнеты, пронырливые беспринципные хитрецы, занявшие все тёпленькие местечки, по праву принадлежащие высоким блондинам.

— Вот даже как?

— Вот даже так. И это бы не беда, если бы это было одной лишь теорией. Беда в том, что эта теория для него руководство к действию. Высоких блондинов публикуем, невысоких брюнетов, шатенов и рыжих тормозим.

— А вам брюнеты нравятся?

— Мы издаём журнал. Нам нравятся или не нравятся тексты. Кароши люблю, плохой — нет. А рост, вес, цвет волос и форма носа — с этим не к нам. С этим совсем в другое ведомство, — сказала Лиса, теперь уже безо всякого удовольствия.

— В общем, у нас сюрпляс. Стоим на месте и выжидаем момент, — подвела итог Пантера. — Но что произошло с гусаром?

— Мы с генералом поднялись вверх, к Малому Седлу. На само Седло не пошли, устроились в беседке — вон, видите?

Девочки видели. Её все видят, к ней стремятся, к ней идут. А то и едут. По канатной дороге сновали вагончики, один красный, другой желтый. За небольшую мзду можно подняться безо всяких усилий. Одно лишь препятствие: очереди. Нужно выстоять очередь, купить билет, а потом — дождаться вагончика канатки.

Меня очередь, вообще-то, не касалась: героям Советского Союза проезд на канатной дороге без очереди, о чем написано на табличке у кассы. Но не хотелось размахивать удостоверением, не хотелось затевать свару, а больше всего не хотелось оказаться внутри вагончика. Вдруг что-то сломается? Вдруг оборвется трос? Вдруг… Понятно, страхи это детские и пустяшные, я их легко преодолею, но зачем ехать на канатке, если можно дойти пешком, тренируя дыхательную, опорно-двигательную, сердечно-сосудистую и нервную системы организма? Я же за тем сюда и приехал — тренироваться.

Но вот пока сижу на скамейке. Это важный этап тренировки: научиться не спешить. В шахматах начала девятнадцатого века спешили и корифеи, и любители, бой завязывался уже на четвертом-пятом ходу. К середине века осознали, что прежде, чем идти на штурм, неплохо бы расставиться — занять господствующие высоты, отрыть окопы, подготовить блиндажи. И сходиться в схватке рукопашной стали уже ходу на восьмом.

Потом пришел Великий Стейниц и его верная личарда доктор Тарраш, и начало активных действий перенесли на второй десяток ходов. Горячие головы, что рвались в бой, были жестоко наказаны: дважды сходился со Стейницем в матчах за корону наш мушкетёр Чигорин, и дважды был бит.