Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Грузовик на их счастье затормозил.

Светофор. Красный. Перекрёсток на выезде из города, последний перед трассой. Он замедлялся, фыркнул пневмотормозами и остановился, покачиваясь на рессорах.

Ворон из последних сил поднялся к прицепу. Щель. Та самая щель между тентом и бортом. Дотянулся когтями до края, уцепился, подтянулся, протолкнул Фырка внутрь. Тот проскользнул через брезентовую складку, как тряпичная кукла, и ворон ввалился следом.

Темнота. Запах картона, машинного масла и чего-то мучного. Коробки. Ящики. Ребристый металлический пол прицепа.

Ворон лежал на боку, раскинув крылья. Ему казалось, что его грудную клетку набили раскалёнными углями. Клюв открыт, язык дрожит, глаза закрыты. Он не мог пошевелиться. Не мог каркнуть. Не мог даже думать. Мог только дышать, и каждый вдох был как глоток кипятка.

Светофор переключился.

Грузовик тронулся. Прицеп качнулся, дёрнулся, и колёса загудели по асфальту, набирая ход.

Они поехали.

Внутри прицепа было темно, холодно и тряско.

Фырк попытался встать сразу, как только прицеп тронулся. Тело отказало. Передние лапы разъехались на мокром от конденсата металле, морда ткнулась в пол, и он остался лежать, чувствуя, как холод от железа пробирается через шерсть и добирается до костей.

Он опустил морду и посмотрел на себя. На свой бок.

Он попытался зализать рану. Инстинкт. Древний и животный. Язык коснулся края, и рот наполнился солоноватым железным привкусом. Кровь. Своя собственная кровь, тёплая и густая.

Он лизнул ещё раз, и ещё, но кровь не останавливалась, потому что там, под содранной кожей, был повреждён сосуд, и никакой бурундучий язык не мог заменить хирургический зажим.

Ворон очнулся раньше, чем Фырк ожидал. Минуты через три, может, пять после того, как грузовик выехал на трассу и набрал скорость. Грузовик немилосердно трясло на стыках дорожного полотна, и каждый стык отдавался в теле Фырка тупым ударом, от которого рана вспыхивала заново.

Цокот когтей по железу. Звяканье браслета. Ворон подскакал к нему, переваливаясь на коротких лапах, и наклонил голову, разглядывая.

Молчал долго. Секунд десять, может пятнадцать.

Потом сказал:

— Дело дрянь, пушистый. Ты протекаешь, — он обошёл Фырка кругом, наклоняясь и рассматривая рану с разных сторон. Клюв почти касался шерсти, один глаз был прищурен, второй широко открыт. Поза врача у операционного стола. — Сосуд задет. Не артерия, иначе ты бы уже не разговаривал, но что-то крупное. Вена, скорее всего. Если не заткнуть дыру, ты истечёшь раньше, чем мы доедем до моста. А до моста, дай прикинуть, час с лишним.

Фырк облизнул пересохшие губы. Язык был шершавый и горячий.

— Я бы затянул, — Ворон посмотрел на свою лапу. На браслет. — Раньше мог. Направить энергию, уплотнить ткань, запустить регенерацию. Обычная работа хранителя. Я это делал тысячи раз, в одном только хирургическом отделении Областной я затянул столько послеоперационных ран, что хватило бы на диссертацию. Но эта штука, — он дёрнул лапой, и браслет звякнул, — блокирует всё. Я сейчас просто птица. Просто большая чёрная бесполезная птица, которая не может помочь маленькому рыжему идиоту, решившему спасти мир.

Он отвернулся. Крыло дёрнулось, сбросив невидимое напряжение.

Фырк попытался улыбнуться.

— Дотянем, — прошептал он. — Илья… он зашьёт. Он умеет. Я видел, как он зашивает… такие вещи зашивает, что потом пациенты живут и даже не знают, что были мертвы. Он и мне зашьёт. Только доехать бы…

Ворон повернулся.

Посмотрел на лужу крови под Фырком. Она растеклась уже сантиметров на десять в диаметре, и в полоске света, пробивавшейся через щель в тенте, казалась не красной, а чёрной и маслянистой.

— Надеюсь, — сказал Ворон. — Надеюсь, пушистый. Потому что если ты сдохнешь, твой гениальный лекарь не узнает, с чем столкнулся. А он должен узнать.

Ворон сел рядом. Подобрал лапы, нахохлился.

— Демидов не просто собирает Искру. Я слышал, как он разговаривал. Меня в клетке держали в углу кабинета, рядом с архивным шкафом, и он привык ко мне, как привыкают к мебели. Не считал нужным следить за языком при птице. А зря. Зря не считал.

Он помолчал. Грузовик подбросило на выбоине, и Фырк тихо застонал.

— Они строят генератор, — продолжил Ворон.

Фырк слушал. Или пытался слушать. Слова Ворона доходили до него, как сквозь толщу воды, далёкие и приглушённые, и он цеплялся за них, как цепляется за верёвку человек, повисший над пропастью. Каждое слово — узел, за который можно ухватиться. Ещё секунда сознания. Ещё одна. Ещё.

Мир сужался. Полоски света через щели в тенте стали тусклее. Звук двигателя отдалился, ушёл куда-то вверх, как уходит музыка из комнаты, когда закрываешь дверь. Вибрация пола ещё чувствовалась, но уже не как тряска, а как мягкое, убаюкивающее покачивание.

Фырк моргнул. Медленно, тяжело. Веки весили тонну каждое.

Последнее, что он увидел перед тем, как темнота окончательно затопила сознание, — это блестящий в полумраке чёрный глаз Ворона.

Мысль. Последняя, тонкая, как паутинка, которую ветер вот-вот оборвёт.

«Главное… доехать…»

Тьма.

* * *

Я шёл по коридору интенсивной терапии и чувствовал, как тело напоминает о себе.

Не болью — хуже.

Пустотой.

Адреналин, который держал меня на ногах всю операцию, схлынул, и за ним обнажилось то, что он маскировал: свинцовая усталость в мышцах, песок под веками, тупая пульсация в висках, которая начиналась, когда организм исчерпывал резервы.

Знакомое состояние. Я проходил через него десятки раз и каждый раз оно было одинаково паршивым.

Остановился. Потёр переносицу. Жест бессмысленный, никакого медицинского эффекта, но почему-то помогал. Перезагружал что-то в голове, как перезагружается компьютер, когда нажимаешь кнопку.

Палата интенсивной терапии встретила меня полумраком. Мерное шипение аппарата ИВЛ — вдох, пауза, выдох, вдох, пауза, выдох. Ритмичный писк кардиомонитора. Тихое гудение инфузионных насосов. Звуки, которые для непосвящённого человека звучат тревожно, а для реаниматолога как колыбельная. Всё работает. Пациент дышит. Сердце бьётся. Жизнь продолжается.

Зиновьева сидела за компьютером у поста, методично вбивая данные в электронную карту. Подняла голову, когда я вошёл, коротко кивнула.

Александра умела работать на износ и не показывать этого, и я уважал в ней это качество, потому что сам обладал тем же и знал, чего оно стоит.

— Всё стабильно, — сказала она, опережая вопрос. — Синусовый ритм, шестьдесят восемь. Давление сто двенадцать на семьдесят. Дренажи тихие, за последний час отошло двадцать миллилитров серозного отделяемого, без примеси крови. Газы крови проверяла полчаса назад — кислород, углекислота, pH в норме. Она спит.

— Хорошо.

Я подошёл к