Казачонок 1861. Том 6 - Петр Алмазный

На том и порешили. Еще раз окинув двор взглядом, мы откланялись. Когда сели обратно в пролетку, Татьяна Дмитриевна выдохнула с явным облегчением.

— Ну, слава Богу. Порядочный постоялец попался.

— Вполне, — отозвался я. — Могло быть и куда хуже.

Герасим, услышав нас, обернулся через плечо:

— Куда теперь?

Я достал из-за пазухи бумажку и еще раз на нее глянул.

— Двор Самойлова знаешь?

— А как не знать, — живо ответил он. — Сейчас мигом домчим.

Я покрутил в пальцах ключ. Небольшой, но тяжеленький. И чем дольше вертел, тем меньше мне нравилась вся эта история. Легкая повозка, резкий съезд с тракта, сумка в кустах… По всему выходило, что жилец седьмого номера до места либо не добрался, либо добрался не туда, куда собирался.

До Самойлова двора Герасим домчал нас быстро. Место людное: коновязь, сараи, запах кухни и лошадиного пота.

Я помог Татьяне Дмитриевне сойти и отпустил извозчика. Мы вошли внутрь, справились у какого-то взъерошенного мальчишки про хозяина. Долго искать не пришлось. Сам Самойлов стоял под навесом, выговаривал что-то половому и сердито тыкал пальцем то в коновязь, то в лестницу на галерею.

Увидев нас, он смерил взглядом сперва меня, потом Татьяну Дмитриевну и только после этого спросил:

— Доброго дня, сударыня. Чем могу быть полезен?

Я достал ключ с биркой и бумажку.

— Это ваше, уважаемый?

Он сперва глянул безразлично, потом словно встряхнулся и потянул ко мне руку.

— Седьмой? — переспросил он. — Э… это вы где взяли?

— На дороге. Верстах в двадцати от города, по тракту на Волынскую. Сумка в кустах висела.

Самойлов нахмурился.

— Вот те на… — пробормотал он. — А я-то чуял: с постояльцем моим что-то неладно.

— Что за постоялец? — спросил я.

Ответить он не успел.

С галереи, тяжело ступая, спустился крепкий мужчина лет под пятьдесят, в хорошем сюртуке, с окладистой бородой и усталыми глазами.

Татьяна Дмитриевна чуть подалась вперед и тихо сказала:

— Да это же Ефим Савельич Лоскутов.

Купец, стало быть, не из последних, раз Тетерева его знает. Он подошел ближе.

— Доброго дня, — кивнул он нам. — Чего это у тебя, Артемий Львович, глаза такие, будто покойника увидал?

— Да вот, Ефим Савельич, ключ принесли от седьмого номера. Нашли, говорят, на дороге. Я теперь и сам не знаю, что думать.

Лоскутов глянул на меня, потом на Татьяну Дмитриевну, потом на ключ.

— Где нашли? — спросил он.

— На дороге к Пятигорску, — ответил я. — Сумка в кустах висела. Кожа хорошая, ремень за ветку зацепился. Внутри бумаги, ножик, огниво. И вот это.

Купец шумно выдохнул через нос.

— Господи, — проговорил он. — Значит, не померещилось мне.

— А в чем дело? — спросила Татьяна Дмитриевна.

Лоскутов перевел взгляд на нее, узнал, видно, и поклонился.

— Доброго здравия, Татьяна Дмитриевна. Простите, не до церемоний нынче. Я с утра тут маюсь как раз из-за седьмого номера. Ждал человека, очень мне нужного.

Он снова посмотрел на меня и будто спохватился.

— Постой… а вы кто будете?

Татьяна Дмитриевна ответила раньше меня:

— Это Григорий Прохоров.

У купца дрогнули губы, а потом он расплылся в улыбке.

— Прохоров? Григорий Матвеевич?

— Ну, я.

Он шагнул ко мне так быстро, что я даже напрягся. Но Лоскутов просто схватил меня за руку обеими ладонями.

— Спаси Христос тебя, казачонок, — сказал он глухо. — За дочь мою, за Дуняшу. Я тебя, который месяц сыскать не могу.

Я сразу вспомнил ту перепуганную девчонку в возке, ее дрожащий голос и то, как она сквозь слезы пыталась сказать что-то про батюшку купца.

— Да будет вам, — пробормотал я. — Жива и слава Богу.

— Жива, — кивнул он. — Только если б не ты… Я же искал тебя. Сперва одно говорили, потом другое. Имя твое толком не сразу узнал. Уже собирался сам в Волынскую ехать, благодарить честь по чести. А тут вона как вышло. Да еще это…

Я сразу насторожился.

— Что-то случилось?

Лоскутов полез за пазуху, вытащил сложенную вчетверо записку и протянул мне. На ней было выведено неровным почерком:

«Если хотите знать, кто похитил вашу дочь и зачем, то приходите ко двору Самойлова в номер 7, 19 мая в час после полудни. Разговор без лишних ушей».

Я перечитал еще раз и поднял на него взгляд.

— Вот, — угрюмо сказал Лоскутов. — Два дня назад мальчишка принес. Я сперва не поверил, но внутри свербит и не отпускает. Дело-то не шуточное. С утра я здесь у Артемия Львовича. Даже номер снял, чтобы не болтаться без толку. Жду, жду… А он мне и говорит: номер и вправду снимал какой-то Алексей Петрович Капустин, с виду чиновник. Только два дня назад тот отбыл по делам и с тех пор его не видали.

Я коротко кивнул. Это было похоже на правду.

— Не приходил, значит?

— Будто сквозь землю провалился, — ответил вместо него Самойлов. — Заселился один. Нервный был, головой по сторонам вертел, словно чего-то боялся. А поутру уехал на извозчике. И вот теперь вы с ключом…

Лоскутов шумно втянул воздух.

— Так, может, в комнате еще что осталось?

— Ну, коли так, давайте вместе поглядим, — ответил Самойлов. — Мы без постояльцев в номера не лезем, но тут и вправду дело особое.

Мы поднялись на галерею по скрипучей лестнице. У двери седьмого номера я остановился и еще раз глянул на ключ. Замок легко щелкнул.

Дверь открылась внутрь со скрипом. В нос сразу ударил запах горелой бумаги, табака и еще чего-то, кислого, едкого.

Комнатенка была простая: кровать у стены, стол, лавка, умывальник в углу. Но взгляд сразу цеплялся не за это, а за беспорядок. Матрас сполз набок, одеяло скомкано, стул опрокинут. На полу темнели грязные следы. В тазу чернела размокшая каша из обгорелой бумаги.

— Ох, батюшки… — выдохнул Лоскутов.

Я шагнул внутрь. Сразу глянул на окно, заперто изнутри. Под кроватью пусто. На столе огарок свечи, бутылка, пустая кружка.

— Пока ничего не трогайте, — сказал я через плечо.

Самойлов за спиной нервно засопел, но спорить не стал.

Я присел у таза и кончиком ножа начал осторожно ворошить жженую бумагу. Жгли ее, похоже, в спешке. Кто-то очень хотел уничтожить следы, но то ли не