Казачонок 1861. Том 6 - Петр Алмазный

Я слушал внимательно.

Платон взял мел и быстро черкнул по доске несколько линий.

— Вот, к примеру, если совсем по-простому, то шашку можно поделить на четыре части: перо, основа, застава и хвостовик. Перо, это самый кончик, тут вот вострие и елмань, — провел он пальцем показывая.

— Они, Гриша самые острые завсегда должны быть. Потом основа, здесь метал уже малость помягче, ну и на заставе еще, чуть больше мягкости. Потому как вот тут находиться рубняк. Им можно клинок противника не боясь встретить, и если по врагу в защите какой бьешь, то тоже не боятся сломать. Ну и кромка, с ней вообще отдельная наука. Также и заточку тоже по-разному ведут.

— Угу, — кивнул я. — Про заточку мне Семен Феофанович уже сказывал, да и дедушка тоже. У терцев и донцов она разная.

— Так и есть, — кивнул кузнец. — Потому как воюем по-разному. У нас тут горы, в лаве не поскачешь, чаще пешим строем рубиться приходится, вот и кромку у терцев выводят под бритву. А степовые шашки на Дону, на Яике иначе делают.

— А узор? — спросил я. — Тот, что на старых клинках бывает?

— Узор тоже разный бывает, — ответил кузнец. — Иной раз сам металл так играет. А иной выходит от особой проковки, когда в теле клинка слои и жилы легли. Потом траванешь, отполируешь, он и проступает.

— Значит, хорошую шашку всегда с нуля куют? Металл правильный подбирая? — спросил я.

Платон Емельянович повел плечом.

— Чаще — с нуля. Но не всегда. Бывает, старый клинок в новое дело пускают, если железо в нем силу не потеряло. Попадется древняя сабля, вся ржавая, в щербинах, хвост убит. На вид дрянь дрянью. А разберешь, правишь, перекуешь, и выходит знатная вещь. Бывает и наоборот: снаружи хороша, а внутри мертвая.

— Выходит, шашка может быть моложе, чем сталь в ней?

— А то, — кивнул он. — Запросто, больше тебе скажу, что это не редкость. Шашка ведь вообще не сказать, чтобы очень давно появилась. Это последние лет сто она постепенно все остальное в наших краях вытеснять стала. Но до нее же оружие другое было, Гриша. И веками, не с палками же наши пращуры в бой ходили.

Платон помолчал и добавил:

— Потому и не всякая старая шашка ровесница своим ножнам и рукояти. С виду ей лет сорок, а клинок, может, еще прадедов прадедов помнит. А ежели сперва трофеем тот взят был пращурами, то и вовсе черт знает сколько ему.

Перед глазами у меня будто сразу промелькнули мои шашки с соколом и прочие клинки, доставшиеся от пращура. Тайна, что в них сидела, вдруг стала еще глубже.

— А булат? — спросил я.

Кузнец чуть усмехнулся.

— Булат особый. Да только про него баек больше, чем знания. Хороший булат и рубит, и режет люто, и узор свой имеет. Но вещь дорогая и норовистая. Не каждому мастеру с ним справиться удается.

Он покосился на меня.

— Ежели хочешь мое слово, я бы не удивился, коли в твоей родовой шашке металл куда старше самого оружия. Может, старый булат, может, еще что. Многое из прежнего мастерства мы просто растеряли. Клинки остались, а повторить их уже некому.

— Думаешь? — тихо спросил я.

— А чего ж не думать, — буркнул Платон Емельянович. — Клеймо чудное, редкое. И поет она иначе. Ты сам рядом с новоделом положи да послушай. Вещь старая. Шибко старая. А была ли она перемонтировна из древней сабли, этого я тебе уже не скажу.

Он фыркнул в усы.

— Кто его знает. Может, железо в ней еще в те времена врагов рубило, когда про богатырей былины складывали, а потом переродилось в твою шашку.

Вот тут мне стало уже не до смеха. Я быстро поблагодарил мастера, пообещал вскоре заглянуть снова и двинул к дому.

Выходило, дело куда сложнее, чем я думал. Шашки наши вполне могли хранить не полтораста лет истории, а куда более древнюю память.

Глава 14

Батюшка Дуняши

Выехали мы восемнадцатого мая 1861 года, через два дня после моего разговора с Платоном Емельяновичем. За это время наши девчата во главе с Пелагеей успели дошить последнюю черкеску для Васятки.

И когда мы встали во дворе все вшестером в новой справе, даже дед уважительно крякнул, а Проня, зараза, хлопнул себя по ляжке и радостно гаркнул:

— Любо, братцы!

До гвардейцев Его Императорского Величества нам, конечно, было далеко, но вид у моей ватаги стал совсем иной. Черкески из табачного сукна, серые бешметы, одинаковые папахи, ремни, разгрузки, правда те, пока лишь у троих. Еще вчера мои сироты, хоть и держались вместе, с виду оставались оборванцами. Теперь же ехали как настоящий, пускай и малолетний, отряд. Мой отряд.

Радости у них от этого было много, словами не передать. Даня минут десять крутился перед бочкой с водой, разглядывая себя в отражении. Семен делал вид, будто ему все это не шибко важно, но сам то и дело одергивал рукав черкески. Васятка с Гришатой и вовсе грудь колесом выпятили, как те петухи.

Татьяна Дмитриевна, увидев нас, улыбнулась.

— Ну, теперь с вами, казачата, и в столицу не стыдно отправляться, — сказала она. — А то в прошлый раз поглядела бы на вас какая купеческая морда и решила бы, что с ярмарки оборванцы побираться идут.

Так и вышло, что в Пятигорск мы ехали всей ватагой, а Татьяна Дмитриевна присоединилась к нам не из праздного любопытства. Во-первых, у нее были списки на закупку для наших яблочных садов. Во-вторых, Пелагея Колотова со своим бабьим отрядом тоже накатала список — будь здоров. И чем дольше я смотрел на эти бумажки, на вдову купца с ее узелками и привычкой все заранее продумывать, тем яснее понимал: это не мы ей компанию составили, а она нас в город везет.

Ехали мной установленным порядком. Впереди носился Хан, нарезая круги и временами уходя так далеко, что я терял его из виду. Я ехал рядом с Ленькой.

Телегу Дежневых я все-таки взял. Добротная вещь. Батя их, царствие ему небесное, и вправду золотые руки имел. Иной мастер за всю жизнь