Казачонок 1861. Том 6 - Петр Алмазный

Камышовой балки добрались споро. Солнце уже поднялось и прогрело воздух, но из низины все еще тянуло сыростью. Место и вправду было пакостное. Сверху балка как балка, а спустился ниже, и сразу вязнешь в мокрой земле. По берегу густо рос тростник. Старые ивы скрючились так, будто их нарочно ломали и гнули. Вода в ручье текла тихо, но под самым берегом чернела глубиной.

Следов поначалу хватало. Сам Тимоха, пацан лет шестнадцати, показал место, где кобыла свернула с дороги. В глине местами отпечатались копыта, а через десяток шагов все пропадало. То ли водой смыло, то ли еще чем затерло.

Я присел и оглядел место.

— Так, братцы. Слушайте сюда. Гришата, остаешься с лошадьми. Тимофей, ты с ним. Васятка, идешь вправо, по верху балки смотри внимательно. Даня, ты влево, к ивам. Семка со мной. Ленька…

Тут я на миг запнулся. Ленька стоял молча, а глаза у него были как у охотничьего пса, почуявшего зверя. Даже носом повел странно, будто и вправду пытался что-то понять по запаху.

— А ты глянь по-своему. Вдруг чего увидишь.

Он кивнул и молча скользнул к воде.

Мы разошлись. Семка шел чуть позади. Я смотрел под ноги, на траву, на глину, на сломанные стебли, но дело не ладилось. Здесь тростник ветром поломало, тут берег осыпался, попробуй разбери след.

Даня со своей стороны тоже ничего толком не нашел. Только руками развел.

Васятка с верха балки крикнул:

— Пусто пока!

А вот Ленька будто вовсе про нас забыл. Сначала присел у самой воды, пальцами тронул грязь. Потом сорвал стебель тростника, осмотрел его, даже понюхал. Перевел взгляд на старую иву, у которой свежим лоскутом была содрана кора.

Я уже хотел его окликнуть, но не стал.

Он вдруг молча ушел в тростник. Просто исчез в нем, и все.

— Это он куда? — шепнул Семка.

— Погоди, — так же тихо ответил я.

Несколько минут впереди только чуть шевелился тростник, а потом опять стало тихо. Я даже невольно напрягся: все ли у Леньки там ладно?

И тут парень вынырнул обратно. В грязи по колено, мокрый, но довольный.

— Туда, — коротко сказал он, показывая вдоль русла. — Не по самому берегу шла. В ложбину свернула.

— С чего взял? — спросил я.

— Тростник с одной стороны грязью мазнуло. Это только отсюда видно. Там дальше на иве шерсть осталась, рыжая. И сухая ветка треснула так, будто на нее кто-то грузный навалился. Сама она туда не полезла бы. Видать, запуталась и рвалась.

Я только хмыкнул.

Это была уже другая наука. Не та, какой учил нас Михалыч. Ленька смотрел иначе, цеплялся за мелочи, мимо которых другие проходили.

— Веди, следопыт, — хлопнул я его по плечу.

Шагов через сто пятьдесят вышли к ложбине. Место было глухое. Сверху нависали ивы, под ногами чавкало, а в низине темнела старая, давно брошенная городьба. Плетень осел, часть кольев сгнила, часть легла набок. Вот в этом хламе и стояла наша пропажа.

Кобыла была цела, но перепугана до одури. Глаза бешеные, ноздри раздуты. Тяжелый вьюк съехал набок. Один ремень захлестнулся за торчащий кол, второй затянулся на жерди, третий и вовсе спутался между задними ногами. Стоило ей дернуться, и все стягивалось еще сильнее.

— Нашли, — тихо сказал Семка.

— Нашли, — подтвердил я. — Теперь надо ее успокоить и вытащить.

Кобыла, завидев нас, снова задергалась. Гнилой плетень затрещал, она шарахнулась боком, зацепив его.

— Стоять! — рявкнул я уже своим. — Сзади не подходить. Перепугана она, лягнет еще.

— Дай я попробую? — глянул на меня Ленька.

— Дерзай.

Парень подошел к кобыле тихо, почти боком, что-то зашептал по-горски. Та сразу повела ухом. Он взял повод, плавно потянул голову вниз, провел ладонью по шее, потом сунул сухарь.

Лошадь чуть расслабилась. Я бы и сам управился, но сейчас важнее было другое, чтобы молодняк учился.

— Ай, твою ж!.. — заорал вдруг Васятка где-то рядом.

Я и не заметил, как этот деятель, решив внести свою лепту, подобрался ближе, чем стоило. Кобыла дернула задней ногой, и нашему инициативному вскользь прилетело.

Васятка сидел в грязи и подвывал.

— Живой? — крикнул я.

— Кажись… живой, — просипел он, держась за голень. — Но, кажется, не весь.

Семка, который обычно подшучивал над ним, на этот раз даже не усмехнулся.

— Сильно прилетело тебе, артист?

— Сам ты артист, — тихо огрызнулся Васятка.

Можно было собираться. Ремни закрепили как надо, тяжелый вьюк с инструментом поправили. Ленька и Семка вывели кобылу из старой городьбы и двинули к пологому подъему.

Когда выбрались на сухое, все разом выдохнули. Тимоха, увидев свою пропажу, аж засиял.

Васятке тем временем помогал выбраться Даня. И когда оба наконец добрались до наших лошадей, тот не удержался и прыснул.

— Тебе, братец, в балаган бы, а не в пластуны.

— Да я, может, и так страдаю, — обиженно протянул Васятка. — А вам лишь бы смеяться.

— Раз ногами двигать можешь, значит, перелома нет. Но глянуть надо. Садись-ка вот сюда, — сказал я.

Осмотрел я его ногу. На нажатие Васятка морщился, но, похоже, обошлось: копыто только скользнуло. По моей просьбе Семка притащил пару ровных палок, и я зафиксировал ногу, а сверху наложил повязку.

— Ну все, Вася, — сказал я. — Придется тебе на печи сидеть седмицу, не меньше. Ногу пока не нагружай, а то потом всю жизнь на погоду выть будешь. А так, и само пройдет.

— Понял, Гриша, — вздохнул Васятка.

Назад двинулись уже веселее. Гришата вел найденную кобылу под уздцы. Васятка сперва изображал смертельно раненного, но скоро, кажется, и сам забыл про свою травму и опять начал травить байки, покачиваясь в седле.

Я ехал рядом с Ленькой. Парень молчал, чуть сутулясь.

— Откуда у тебя это? — спросил я наконец. — Где так следы читать научился?

Он пожал плечами.

— В ауле. Там без этого никак. Охотники, да пастухи не по одному отпечатку смотрят, а глядят по стеблю, по камню, по грязи на листе. Где птица вспорхнула, где муха вилась. Я сперва просто глядел, потом сам начал понимать. Они меня часто с собой брали. Бывало, на неделю-другую из аула уходили за баранами смотреть. Те бывает теряются, вот искать уметь, это отдельная наука.

— И язык их ты тоже не забыл.

Он покосился.

— Ты