Слуга Государев 9. Империя - Денис Старый

— Никто не вечен под луной, дядька Игнат, — мой голос смягчился. Я обошел массивный стол и встал у окна, глядя на затянутое тучами серое небо. — Но мы должны жить двумя материями. Всегда думать о том, что мы оставим своей Родине, своему Отечеству, но и не забывать о том, что оставим своим детям. Нас не станет — кто тогда таких шпионов ловить будет?

Игнат горько, надтреснуто усмехнулся. В гулкой тишине кабинета этот смешок прозвучал особенно тяжело.

— Легко тебе говорить… Да и смешно мне слушать, когда такой молодой, как ты, о смерти рассуждает. Это мне впору о ней думать. Это мой удел…

Я резко повернулся к нему. Пламя свечи в бронзовом шандале качнулось от моего движения, отбрасывая на бревенчатые стены длинные, рваные тени.

— Не сосчитать, сколько раз было, когда я по самой грани жизни и смерти хаживал, — жестко ответил я, глядя прямо в его выцветшие глаза. — Тот, кто много делает, кто прорывается вперед, пробивая лбом стены, всегда встречает сопротивление. Это закон Божий, закон природы и человека. На наше Отечество надвигается буря, Игнат. Черная, безжалостная буря. И я должен быть внутри этой стихии, чтобы либо сгинуть в ней окончательно, либо помочь ее развеять.

Старик замер, вслушиваясь в эту звенящую убежденность, от которой, казалось, даже воздух в комнате стал плотнее.

— Да-а… Тебе бы книги писать, так сказал, — задумчиво, с легкой протяжностью произнес Игнат, качая седой головой.

— Так пишу уже! — искренне усмехнулся я, сбрасывая повисшее напряжение.

Я подошел к столу, кончиками пальцев коснувшись стопок исписанной бумаги. По крайней мере, я уже действительно пишу историю Государства Российского. Мне хотелось — нет, мне было стратегически необходимо — задать в этом отношении правильный вектор. Выставить нужные акценты так, чтобы историческая наука работала на державу, воспитывала поколения, а не била государству в спину. Это, наряду с газетами, важнейшая часть идеологии, без которой великому государству ну никак нельзя.

Так что, где и когда только появлялось свободное время, я по крупицам вспоминал всё, чему когда-то учился в школе, а затем и в академии. Прямо сейчас в Следственной комиссии работал целый отдел, занимавшийся сбором и изъятием из множества монастырей различных исторических источников. Масштаб этой кропотливой работы до сих пор по-настоящему удивлял меня самого.

К примеру, что было весьма странно и удивительно, в Троице-Сергиевой лавре нашлась так называемая Полоцкая летопись. По крайней мере, события до самого конца двенадцатого века там описывались настолько подробно, живо и кинематографично, что ничуть не уступали ни Киевской летописи, ни даже сводным текстам «Повести временных лет».

И таких спасенных из небытия, пахнущих древней пылью и воском документов было немало. Я, пользуясь своими знаниями из будущего, создавал своеобразный каркас, ту самую «рыбу». А «мясо» на эти кости наращивали уже мои писари, усердно скрипя перьями. Они искали подтверждения моим тезисам в источниковой базе, а иногда, случалось и такое, аргументированно их опровергали.

Главным моим, непреклонным требованием были обязательные сноски и ссылки на оригиналы. Без этого строгая наука превращалась в дешевую сказку. Тексты тщательно переписывались, дублировались, сверялись. Я даже выделил немалые личные деньги, чтобы наиболее важные исторические документы были отпечатаны в типографии тиражом не менее ста экземпляров каждый. А еще лучше — собрать их в единый, фундаментальный сборник.

Могу сказать одно, и сказать с абсолютной уверенностью (пока еще эта монументальная работа только шла): историю России не нужно выдумывать или приукрашивать, чтобы сделать ее славной. Она славная и есть. Да, зияли в ней некоторые спорные моменты, в которых я и сам еще до конца не разобрался — как, например, с монголо-татарским игом, и было ли оно вообще в том виде, как нам преподавали. Но в остальном — это бесконечная череда великих побед, свершений и грандиозных страниц. Хотя… еще больше там скрывалось подлых предательств соседей.

— Ладно, пошли пообедаем, — я хлопнул ладонью по дубовой столешнице, возвращаясь к делам насущным. — Дядька Никанор прибыл. Думаю, что вам обоим есть о чем поговорить, уже давно, небось, вместе не работали. Да и Аннушка сегодня расстаралась на славу, обед должен быть богатым.

Игнат, медленно поднимаясь со стула и перенося вес на костяную ручку трости, хитровато прищурился.

— А то у тебя, Егор Иванович, дети по полкам жрать просят, — усмехнулся он в седые усы. — Чай, уже не беднее иных именитых бояр стал. А если хорошенько потрусить мошну твою, так, может быть, и с самим Матвеевым сразился бы за первенство — кто из вас более золота в сундуках имеет.

Я лишь повел плечом, выходя вслед за ним в слабо освещенный коридор. Может быть. Всё может быть. Вот только если кто-то из этих вельмож держит свои несметные богатства в кубышках да гноит в подвалах, то я поступаю иначе. Конечно, я сформировал определенный запас прочности, чтобы уж точно мои дети с голоду никогда не помирали да не знали большой нужды. Но все остальные, до последней копейки, свободные деньги я безжалостно вкладываю в развитие заводов. Оправдываться за свое богатство мне не перед кем — оно кует будущее этой страны.

Глава 17

Соколиная усадьба.

20 апреля 1685 года

Разговор продолжался. Игнат, судя по всему, затаил обиду и мне было не приятно это понимать. Словно бы перед отцом хотелось оправдаться. И был бы кто другой передо мной, так гнал бы я все эти эмоции. Но с Игнатом расслабиться можно. Мне… никому иному из мужей. И то, думаю, что если бы я иначе относился к Анне, к своей любимой жене, то Игнат… А иметь такого во врагах опасно.

— А слыхал ты, что я Фатьянову, нынешнему главе нашего компанейства, давеча передал из своих личных денег ровно сто тысяч на обустройство сразу пяти новых заводов? — спросил я, чувствуя, как во мне просыпается совершенно нерациональное, глупое желание как-то оправдаться за свое колоссальное богатство.

В прошлой, навсегда отгоревшей жизни у меня не раз появлялась возможность кардинально улучшить свое благосостояние. Настолько, чтобы если и не купаться в роскоши, то, по крайней мере, иметь тугие пачки купюр на всех полках. Но там, в двадцатом веке, это всегда было сопряжено со сделкой с совестью: откровенным предательством самого себя и, пусть косвенным, но предательством Родины. Закрыть глаза там, где влиятельные люди попросили, взять взятку, подписать нужный акт…

На такое я пойти не мог. А