Добиться недотрогу - Екатерина Мордвинцева

А я… я видела и зверя, и человека. Запутанного, одержимого, опасного, но человека. Который помнил, как я люблю кофе. Который менял лампы, потому что мне было некомфортно. Который рассказал мне о своём «племени» с такой серьёзностью, будто это было самое важное.

Инстинкт собственности? Да. Но это был не его инстинкт по отношению ко мне. Это был мой инстинкт, проснувшийся в ответ на её вторжение. Мой мужчина. Моя запутанная, тёмная, безумная история. И никакая завистливая, озлобленная бывшая не имеет права в неё вламываться со своими грязными трактовками.

Ярость, чистая и ясная, как алмаз, выжгла последние следы паралича. Я не была вещью. Я была участником. Пусть невольным, пусть сопротивляющимся, но участником. И если уж игра шла так высоко, то я буду играть до конца. Но на своих условиях. Не как добыча, не как приз. Как равный противник. Как… партнёр?

Я резко поднялась с дивана. Сомнений больше не было. Страх никуда не делся, он клокотал где-то глубоко, но его заглушал более мощный импульс — потребность действовать. Сказать. Выяснить. Посмотреть ему в глаза после всего этого и понять окончательно.

Я не стала звонить. Не стала писать. Я натянула джинсы, свитер, куртку — простую, свою, без намёка на тот деловой доспех, за которым я пряталась. Я вышла на улицу, села в свою машину (его внедорожник я, по-прежнему, игнорировала) и поехала.

Я не знала, где он. В офисе? В своём настоящем доме? На том самом холме? Но интуиция, та самая, что всегда вела меня сквозь трудности, подсказывала дорогу. Не на стройплощадку. Туда, где всё началось по-настоящему. Где он раскрыл правду.

Дорога в лес была знакомой. Сумрак сгущался, ранние зимние сумерки окрашивали сосны в сизые тона. Я свернула на ту самую грунтовку и, подпрыгивая на ухабах, доехала до поляны с охотничьим домом.

Он был там. Не внутри. Он сидел на крыльце, на тех самых ступеньках, куда я выбежала тогда в слезах. Он сидел, сгорбившись, обхватив колени руками, и смотрел в лес. Он не обернулся на звук моего мотора. Просто сидел. Выглядел… опустошённым. Таким же потерянным, как и я последние дни.

Я заглушила двигатель, вышла. Холодный воздух ударил в лицо. Я шла к нему по хрустящему снежку, и он, наконец, поднял голову.

Наши взгляды встретились. В его глазах не было торжества, нетерпения, надежды. Была лишь усталая, бездонная глубина ожидания. Он не спросил, зачем я приехала. Он просто ждал.

Я остановилась в двух шагах от крыльца, не поднимаясь.

— Ко мне приходила Марина, — сказала я без предисловий.

По его лицу пробежала тень. Не удивления, а скорее, раздражённой досады, как от назойливого насекомого.

— Что она сказала?

— Всё, что вы, наверное, и ожидали. Что вы — животные. Грязные, жестокие. Что я для вас — вещь, собственность. Что ты будешь использовать меня по инстинкту, а я буду томиться в золотой клетке, пока ты живёшь своей настоящей, звериной жизнью.

Он медленно поднялся. Он был выше меня даже с высоты ступенек. Но я не почувствовала угрозы. Я чувствовала его напряжение, его готовность к удару. Но не на меня. На того, кто причинил мне боль.

— И? — спросил он тихо. — Ты поверила?

Я посмотрела ему прямо в глаза. В эти странные, слишком светлые глаза, которые могли становиться щелями хищника.

— Нет, — ответила я так же тихо. — Не поверила.

Он замер, будто не расслышал.

— Она пыталась меня сломать, — продолжила я. — Унизить. Обесценить всё, что между нами было. И знаешь, что она сделала? Она заставила меня понять одну простую вещь.

Я сделала шаг вперёд, поднявшись на первую ступеньку, сокращая дистанцию.

— Это моя история. Моя боль. Моё замешательство. И мой… мужчина. Какой бы он ни был. — Голос дрогнул, но я не отвела взгляда. — И никто, слышишь, никто не имеет права приходить и гадить в неё своими дешёвыми интерпретациями. Никто не имеет права называть это грязью, если я сама ещё не решила, что это.

Он смотрел на меня, и в его глазах начало просыпаться что-то живое. Осторожная, невероятная надежда.

— Ты пришла… чтобы сказать мне это?

— Я пришла, чтобы поставить точку, — сказала я. — Ты рассказал мне свою правду. А теперь послушай мою.

Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями.

— Я не согласна быть вещью. И не согласна быть просто «парой» по инстинкту. Если в этом что-то есть… если во мне есть что-то, что откликается на тебя, то это будет на моих условиях. Как человек. Не как зверь. Понял?

Он кивнул, не отрывая глаз.

— Я не прошу романтики и конфет. Я требую уважения. К моему выбору. К моим границам. К моей человечности. И если твой зверь с этим не согласен… тогда нам не по пути. И пусть он ищет себе другую пару, которая согласна на роль трофея.

Я выдохнула. Сказала. Выложила всё, что копилось и бурлило внутри с момента её визита.

Он спустился со ступенек, оказавшись со мной на одном уровне. Так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло.

— А что насчёт твоего страха? — спросил он. — Ты же боишься. И правильно делаешь.

— Я боюсь, — призналась я. — Но я устала бояться больше, чем хочу… понять.

Мы стояли друг напротив друга в холодных лесных сумерках. Между нами висели его страшная тайна, мои условия и та самая незримая, могучая нить, что тянула нас друг к другу вопреки всему.

— И что теперь? — наконец спросил он.

— А теперь, — сказала я, поднимая подбородок, — ты начинаешь заново. С нуля. Без манипуляций, без контрактов-ловушек. Ты должен отбить меня у всех. Включая мой собственный страх. И твою бывшую. И твоего внутреннего зверя. Докажи, что ты больше, чем твой инстинкт. Докажи, что ты можешь быть тем человеком, рядом с которым… рядом с которым можно быть человеком. А не добычей.

Я повернулась и пошла к своей машине. Оставила его там, на крыльце, с моим ультиматумом и с надеждой, которая, наконец, зажглась в его глазах ярким, опасным, живым огнём.

Игра изменилась. Теперь правила диктовала я.

Глава 31

Никита

Её слова висели в морозном воздухе, звонкие и острые, как сосульки, разбивающиеся о камень. Каждое — удар. Каждое — освобождение.

«Моя история. Мой мужчина».

«Не согласна быть вещью».

«Докажи, что ты больше, чем твой зверь».

Она стояла передо мной, хрупкая и невероятно сильная, в простой куртке, с разгорячённым от холода и ярости лицом. Она не плакала. Не умоляла. Она предъявляла условия. И