Добиться недотрогу - Екатерина Мордвинцева

и попытаться забыть. Но я предупреждаю: я не смогу забыть. И я не смогу исчезнуть. Или… — я запнулся, — или ты можешь остаться. Не как пленница. Как… как человек, который знает правду. И решает, что с ней делать. Дом можно достроить. Или сжечь. Но ложь между нами — закончилась.

Я повернулся и вышел на крыльцо, в холодный лесной воздух, оставив её одну у огня. Позволив ей переварить этот ядовитый, невероятный дар — правду.

Волк внутри завыл тихо, тоскливо. Он боялся её выбора. Боялся, что она убежит. Но человек во мне знал — это был единственный честный шаг. Теперь шаг за ней.

Я стоял, глядя на тёмный лес, и слушал тишину. Тишину, в которой решалась моя судьба. Наша судьба.

Глава 27

Настя

Слова висели в воздухе, тяжёлые и ядовитые, как угарный газ. Оборотни. Инстинкт. Пара. Проклятие.

Он вышел, оставив меня одну в этом первобытном, пахнущем зверем и дымом доме. Оставил с правдой, которая была хуже любой лжи. Ложь можно было разоблачить, с ней можно было бороться. А как бороться с… биологией? С древней, животной программой, которая выбрала тебя без твоего согласия?

Я сидела, уставившись на языки пламени в камине, но не чувствовала их тепла. Внутри была абсолютная, ледяная пустота. Всё, абсолютно всё, что происходило между нами с той самой ночи, рассыпалось в прах и пересобиралось в новую, чудовищную картину.

Его настойчивость — не одержимость маньяка, а зов инстинкта.

Его внимание к мелочам — не манипуляция, а гипертрофированные чувства хищника.

Его спокойная сила, его скорость, его заживающая рана… всё это было не метафорой, а простой, ужасающей физиологией.

Даже его защита от той женщины, Марины… Была ли это ревность? Или охрана своей собственности, своей пары?

Я подняла руки и уставилась на них. Обычные человеческие руки. Хрупкие. Смертные. А он… он мог разорвать меня на части. Или исцелить. Он был целым другим видом. Существом из легенд, которое ходило среди людей в дорогих водолазках и строило дома.

И всё это время он… нуждался во мне. Не в Насте Северцевой, дизайнере с трудным прошлым и острым языком. А в некоем биологическом компоненте, в разгадке химического уравнения своего вида. В паре.

Всё, что я принимала за странное, извращённое влечение, за сложную игру нервов… было просто работой инстинкта. Как слюноотделение при виде пищи. Как зов к продолжению рода. Примитивно. Унизительно.

Я чувствовала себя обманутой. Не им — природой. Вселенной, которая подсунула мне эту… эту сказку с монстром, где я была не принцессой, а просто нужной деталью в его зверином пазле.

А что насчёт меня? Моё бешеное сердцебиение при его появлении? То странное, тянущее чувство, которое я списывала на страх и ненависть? Было ли это моим? Или это тоже была какая-то программа, какая-то химическая реакция моего человеческого тела на его звериные феромоны? Я даже своих чувств не могла доверять теперь!

Я вспомнила наши разговоры в пустом доме. Его вопросы о моей жизни. Мне казалось, он видит меня. А он что видел? Историю своей будущей пары? Оценку её выживаемости, её стойкости?

И дом… этот проклятый, прекрасный дом, который я строила как оружие. Он был не оружием. Он был клеткой. Ловушкой, которую я с таким усердием конструировала для себя самой. Потому что инстинкт его требовал «логово» для пары. А мой профессиональный азарт, моя гордость… они просто сыграли на руку этому древнему зову.

Меня тошнило от осознания. Я использована. Не им лично, а самой его сущностью. Я была пешкой в игре, правила которой даже не знала.

Я поднялась с кресла. Ноги подкашивались. Я подошла к небольшому, мутному зеркалу на стене. Бледное лицо, испуганные глаза. Ничего особенного. Просто человек. Зачем он выбрал именно меня? Случайность? Рок? Или в моей крови, в моих генах было что-то, что кричало ему «здесь»?

От этой мысли стало ещё хуже. Может, я и сама не совсем… Нет. Я отшатнулась от зеркала. Я человек. Я выросла в детдоме, я болела, я плакала, я строила свою жизнь сама. У меня нет скрытых когтей и сверхспособностей. Я — обычная. И именно поэтому я так идеально подхожу в качестве слабого, беспомощного звена для сильного хищника? Чтобы он мог оберегать, защищать, владеть?

Слово «владеть» жгло изнутри. Это было именно оно. Всё его поведение, даже в самой мягкой форме, сводилось к этому. «Моя». «Не отпущу». Это был не романтический порыв. Это был закон его природы.

Я не выдержала. Я выбежала из дома, на холодное крыльцо. Он стоял недалеко, прислонившись к дереву, и смотрел в лес. Его спина была напряжённой. Он почуял меня, обернулся. Его глаза в сумерках были просто тёмными, человеческими. Но я уже знала, что скрывается за ними.

— Я… мне нужно уехать, — прошептала я, не в силах выдать больше звука.

Он кивнул, без возражений. Не стал уговаривать, не стал останавливать. Просто достал ключи от машины и протянул мне.

— Отвези себя в город. Я найду другой способ вернуться.

Я взяла ключи, не глядя на него. Его пальцы не коснулись моих. Он боялся напугать? Или боялся, что его зверь сорвётся, если прикоснётся сейчас?

Я села в его внедорожник, пахнущий им, его миром. Завела мотор. И уехала. Не оглядываясь. В зеркале заднего вида я видела, как он стоит на поляне, постепенно уменьшаясь, превращаясь в тёмную, одинокую фигуру, а потом и вовсе исчезая в сгущающихся сумерках леса.

Дорога в город была кошмаром. Я плакала. Тихо, беззвучно, но слёзы текли ручьями, заливая лицо, пачкая его дорогую кожаную обшивку. Я плакала не от страха. От потери. От того, что у меня отняли саму возможность тех чувств, которые я, возможно, начинала испытывать. Они были не настоящими. Они были поддельными, навязанными, химическими.

Я была раздавлена. Не его правдой. Правдой о себе. О том, что я никогда не была в этой игре самостоятельным игроком. Я была призом. Условием. Ключом. Чем угодно, но не человеком с правом выбора.

Вернувшись в город, я оставила его машину на первой попавшейся платной парковке, бросила ключи в бардачок и ушла. Пусть ищет. Мне было всё равно.

Я добралась до своей квартиры, захлопнула дверь и на этот раз не сползла на пол, а прошла прямо в душ. Включила воду настолько горячую, насколько могла вытерпеть. Я скребла кожу мочалкой, пытаясь стереть с себя его запах, его след, это ощущение чужеродности, которое теперь жило во