Добиться недотрогу - Екатерина Мордвинцева

Мужчина — Алекс — на миг замер, его взгляд скользнул с меня на Никиту, стоявшего в трёх шагах сзади. В воздухе что-то щёлкнуло. Не слышно, но ощутимо, как перепад давления перед грозой. Алекс взял мою руку, его ладонь была крупной, тёплой, сцепление — сильным, но не до боли.

— Максимов. Рад познакомиться, — его голос был низким, с приятной хрипотцой. Но в его глазах не было ни капли интереса ко мне как к женщине или специалисту. Был лишь мгновенный, молниеносный анализ угрозы. Он учуял что-то. Возможно, мой страх. Или мою решимость.

Я не отпустила его руку сразу, позволив своему взгляду заиграть, сделала его чуть более заинтересованным, чем следовало бы для деловой встречи.

— Я слышала о вашей компании. Вы поставляете редкие породы дерева, да? Мне кажется, для библиотеки в восточном крыле как раз нужно что-то… особенное. Может, обсудим за чашкой кофе? — я наклонила голову набок, позволяя прядке белых волос соскользнуть на плечо.

Это было опасно. Глупо. Безумно. Но я видела, как Никита за моей спиной замер, превратившись в статую. Я не видела его лица, но почувствовала, как воздух вокруг нас стал густым и колючим, будто наэлектризованным.

Алекс медленно, очень медленно, высвободил свою руку. Его глаза сузились. Он снова посмотрел на Никиту, и в этот раз это был не быстрый взгляд, а долгий, безмолвный диалог. Я уловила едва заметное движение мышц на лице Алекса — что-то вроде оскала, подавленного в зародыше. И низкий, едва слышный звук, больше похожий на вибрацию, чем на рык, прошедший сквозь его сжатые губы. Это не был человеческий звук.

Никита ответил. Не словами. Он сделал почти невидимый шаг вперёд, встав так, чтобы частично перекрыть меня от Алекса. Его собственная поза изменилась — плечи расправились, голова слегка наклонилась вперёд, как у волка, оценивающего соперника. Я не видела его глаз, но видела, как дрогнули мышцы на его спине под тонкой тканью рубашки.

— Алекс, — произнёс Никита, и это одно слово прозвучало как гортанный приказ. В нём не было ни приветствия, ни радушия. Было чистое, неразбавленное предупреждение: «Тронь — умрёшь».

Максимов отступил на шаг, его лицо снова стало маской светского безразличия, но в глазах ещё плескались отголоски звериной ярости и… понимания?

— Кажется, я не вовремя, — сказал он, его голос снова стал гладким, но натянутым, как струна. — У меня, к сожалению, срочные дела. По поводу дерева… обращайтесь в офис. Никита.

Он кивнул Астахову, бросил на меня последний, пронизывающий взгляд — уже без интереса, только с холодной оценкой — и развернулся. Через минуту его внедорожник с рёвом умчался прочь, оставляя за собой облако пыли.

На площадке снова остались мы вдвоём. Тишина после его отъезда была оглушительной. Я медленно повернулась к Никите.

Он уже смотрел на меня. И теперь маски не было совсем. В его глазах горел тот самый, первобытный огонь, который я видела мельком в клубе и во время спасения. Но сейчас в нём не было одержимости. Была ярость. Глубокая, чёрная, опасная ярость, смешанная с чем-то вроде… шока. Что я осмелилась. Что я поняла.

Я не отступила. Внутри всё дрожало от адреналина и ужаса, но я вдохнула полной грудью и выпрямилась, глядя ему прямо в лицо.

— Ну что, господин Астахов, — сказала я тихо, но так чётко, что каждое слово должно было долететь до него, как пуля. — Хватит спектаклей. Достало.

Он молчал, только его челюсть напряглась.

— Вы не человек, — продолжила я, не отводя взгляда. — Или ваш друг. Или объясните мне всё. Всю правду. Прямо сейчас. Без намёков, без игр. — Я сделала паузу, давая словам набрать вес. — Или я ухожу с этого проекта. Прямо сейчас. Подаю заявление об увольнению Коршунову, прикладываю к нему свою версию событий с тем грузчиком и вашим «адреналином». А потом сажусь и пишу подробное заявление в полицию. О похищении, шантаже, угрозах и очень, очень странных экспериментах над людьми, которые я, возможно, наблюдала. Вы и ваш друг с вашей… нечеловеческой реакцией будете первыми в списке подозреваемых.

Я выдохнула. Всё. Ставки сделаны. Я поставила на кон всё — карьеру, свободу, возможно, жизнь. Но я больше не могла жить в этом тумане лжи и полуправды.

Он смотрел на меня. Его ярость, казалось, схлынула, сменившись чем-то более сложным. Уважением? Досадой? Страхом? Не знаю.

— Ты не представляешь, во что ввязываешься, — наконец произнёс он. Его голос был хриплым, и он назвал меня на «ты» впервые с нашей встречи.

— Зато теперь я хочу представить, — парировала я. — Объясняйте. Или прощайте. Выбор за вами. Но учтите, если я уйду отсюда без ответов, ваш покой закончится. Я не буду молчать.

Мы стояли друг напротив друга посреди стройки, как два дуэлянта. Разрушенный фундамент моего старого мира лежал вокруг. И от его следующего слова зависело, начну я строить новый — со знанием страшной правды — или просто брошу в него последнюю гранату и побегу прочь, в неизвестность.

Но бежать я уже не собиралась.

Глава 26

Никита

Она стояла, выпрямившись, как тонкий, белый клинок, воткнутый в грязь стройплощадки. Её глаза, обычно такие холодные и ясные, сейчас горели. Не страхом. Решимостью. Хрупкой, отчаянной, но несгибаемой. Она назвала блеф, поставила всё на кон и теперь ждала. Не просила — требовала. Правды.

Игра была окончена. И не потому, что она выиграла. А потому, что правила, которые я установил, больше не имели смысла. Она прорвалась сквозь них, как таран, и теперь стояла по ту сторону — в мире, где адреналин не заживлял раны, а люди не общались беззвучными рыками и взглядами, полными древней иерархии.

Волк внутри завыл. Не от ярости, а от чего-то вроде облегчения. Скрывать — всегда мука. Особенно от своей пары. Она была права. Хватит спектаклей.

Я повернулся и, не говоря ни слова, пошёл к своему внедорожнику. Услышал её шаги позади — осторожные, но не отступающие. Она следовала. Хорошо.

Я сел за руль, она — на пассажирское сиденье, держа дистанцию, упираясь в дверь. Я завёл мотор и выехал со стройплощадки, не глядя на рабочих. Пусть думают, что мы поехали обсуждать смету. Последняя ложь в этом спектакле.

Я ехал не в город. Я повернул на лесную дорогу, ведущую глубже в наши владения, к месту, которое не значилось ни на одной публичной карте. К старому охотничьему дому, который использовала стая. Он был