Добиться недотрогу - Екатерина Мордвинцева

Я закрыла глаза, прижав ладони к векам. Нужно бежать. Нужно разорвать этот контракт, уволиться, уехать. Пока не стало слишком поздно. Пока эта трещина не превратилась в пропасть, в которую можно свалиться и уже никогда не выбраться.

Но когда я представила его лицо в тот миг, когда он получит моё заявление об уходе… не торжествующее, а… каким? Удивлённым? Разочарованным? Злым?

Сердце болезненно сжалось. Нет. Я не сбегу. Я не дам ему думать, что он меня сломал или что я испугалась.

Я выпрямилась, собрав волю в кулак. Хорошо. Ты хочешь игру, Астахов? Мы продолжим. Я буду строить твой проклятый дом. Я буду точить тебя своими техзаданиями и сарказмом. Но я также буду следить за каждой своей мыслью, за каждой эмоцией. Никакой слабости. Никакой «близости».

Это война. И на войне чувства — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Я выключила компьютер, взяла сумку. Завтра. Завтра он, наверное, приедет. И я буду готова. Ледяная, безупречная, неприступная.

Я вышла в прохладный вечер, и ветер, такой же резкий и неуютный, как мои мысли, обвил меня. Но где-то глубоко внутри, под всеми слоями решимости и страха, теплился крошечный, предательский огонёк ожидания.

И это было хуже всего.

Глава 23

Никита

Она приехала на объект утром, и я сразу почуял разницу. От неё веяло не привычной холодной яростью или вымученным профессионализмом. От неё исходило смятение. Оно витало вокруг неё, как лёгкий, горьковатый запах испугавшегося зверька. Её движения были резче, взгляд избегал встречи с моим, а когда всё же встречался — в нём читался немой вопрос, на который она сама боялась ответить.

Моё пятидесятистраничное техзадание лежало у меня в планшете. Я просмотрел его ночью. Это было гениально. И совершенно безумно. Каждая строчка кричала: «Отстань! Сдайся! Сломайся!» Я не собирался ничего из этого делать. Я отправил короткий ответ: «Принято к сведению. Продолжаем работу в рамках, не противоречащих технической безопасности». Пусть думает, что я игнорирую. На самом деле я просто ждал.

Её смятение было моей маленькой, грязной победой. Волк ликовал, чуя слабину в обороне. Но вместе с победой пришла и осторожность. Она была на грани — либо окончательно запрёт все шлюзы, либо… Нет, лучше не думать о «либо». Нужно было давить, но очень аккуратно. Как на тонком льду.

Именно в таком настроении я наблюдал, как на площадке разгружают стальные фермы для будущей сложной кровли. Длинные, тяжёлые балки, требующие аккуратной работы крана и слаженности бригады. Погода была ветреной, небо — серым. Не лучший день для таких работ, но график, утверждённый ею же, требовал соблюдения.

Она стояла в стороне, но в зоне видимости, скрестив руки на груди, наблюдая за процессом с видом сурового надзирателя. Её белые волосы выбивались из-под каски и развевались на порывистом ветру. Я стоял ближе к бытовке, разговаривая с прорабом, но всё моё внимание было приковано к ней. Как всегда.

Именно поэтому я заметил его раньше, чем что-то пошло не так. Новый грузчик. Мужик здоровый, но движения его были неловкими, нервными. Он слишком торопился, оглядывался по сторонам не на кран, а куда-то за пределы стройки. Волк внутри насторожился, заурчал тихим предупреждением.

Я уже сделал шаг вперёд, чтобы приказать заменить его, когда всё случилось.

Крановщик дал сигнал, стальная ферма, уже почти на месте, зависла, раскачиваясь на тросе от ветра. Грузчик, вместо того чтобы ждать команды и страховать, рванулся поправить её положение вручную. Его нога поскользнулась на мокрой от утренней росы плите. Он вскрикнул, отпустил стропы… и многотонная металлическая конструкция, вырвавшись из-под контроля, с глухим лязгом понеслась вниз.

Прямо на неё.

Она в этот момент отвернулась, что-то отмечая в планшете. Она не видела.

Время не замедлилось. Оно исчезло. Остался только инстинкт, древний и безошибочный. Зверь рванулся на волю, не спрашивая разрешения. Адреналин ударил в кровь, сжигая всё человеческое, оставляя только цель: СПАСТИ.

Я не побежал. Я рванул. Земля под ногами превратилась в размытую полосу. Воздух свистел в ушах. Я увидел её широко распахнутые от непонимания глаза, уже отражающие падающую на неё тень.

Я врезался в неё плечом, обхватив одной рукой, и отбросил нас обоих в сторону с силой, которую даже не пытался сдержать. Мы рухнули на груду мягких упаковочных матов, приготовленных для стекла. Удар пришёлся мне в спину, я прикрыл её собой.

Но не до конца.

Край падающей фермы, описав дугу, чиркнул по моему плечу. Не основной вес, лишь скользящий удар концом балки. Но даже этого хватило. Я услышал, скорее почувствовал, чем услышал, характерный неприятный звук — не хруст, а скорее глухой надрыв. Белая, обжигающая боль пронзила тело.

Мы лежали в груде матов. Она была прижата ко мне, её дыхание перехвачено, тело дрожало от шока. Я лежал сверху, закрывая её, прислушиваясь к рёву в собственной крови и к дикому, яростному вою волка внутри, требующего проверить свою пару на повреждения.

На площадке воцарилась оглушительная тишина, а потом её разорвали крики, беготня, вопли прораба. Ферма с грохотом рухнула в двух метрах от нас, подняв облако пыли.

— Вы… — её голос был хриплым шёпотом прямо у моего уха. — Вы… меня…

Я откатился с неё, с трудом поднявшись на одно колено. Левое плечо горело адским огнём, рука висела плетью. Я посмотрел на неё. Она сидела, вжавшись в маты, с лицом, белым как мел, не от страха за себя, а от того, что только что увидела. Её глаза были прикованы к моему плечу.

Рукав моей чёрной водолазки был порван. И сквозь разрыв был виден разрез кожи — глубокий, неровный, из которого сочилась тёмная кровь. Но не это было главным. Главное было в том, что происходило дальше.

Волк, взбешённый болью и угрозой паре, уже работал. Я чувствовал, как под кожей мышцы сжимаются, стягивая края раны, как ускоряется в тысячу раз знакомый, но всегда дикий процесс регенерации. Это было болезненно, как будто в рану насыпали раскалённых иголок. Кровотечение остановилось буквально на глазах. Края пореза, будто стягиваемые невидимыми нитями, начали сходиться. Глубокое повреждение за минуту превратилось в воспалённую, страшную, но уже закрытую рану, а затем и в свежий, розовый шрам.

Всё это заняло не больше двух минут.

За это время на площадке успели заглушить кран, сгрудиться вокруг нас, закричать, чтобы вызвали скорую. Но я не слышал ничего, кроме её прерывистого дыхания.

Она смотрела.