Добиться недотрогу - Екатерина Мордвинцева

кофе. А потому что я нарушил её сценарий. Она ждала раздражения, усталости, сарказма с моей стороны в ответ на её пакости. А получила… внимание. Непредсказуемое и потому пугающее.

Я стал замечать другие детали. Она морщилась, когда в импровизированном «офисе» на объекте (бытовке) включали яркие люминесцентные лампы. Её взгляд становился напряжённым, она щурилась, будто от боли.

На следующий день, когда мы снова собрались в той же бытовке обсуждать присланные ею накануне вечером (конечно же) «критические замечания по несущей способности грунта», лампы были другие. Тёплые, рассеянные, приглушённые. Я поставил торшер с мягким светом в угол, где обычно сидела она.

Она вошла, огляделась. На её лице снова мелькнуло это странное, растерянное выражение.

— Освещение… поменяли? — осторожно спросила она.

— Да, — просто ответил я, не отрываясь от бумаг. — Мне показалось, предыдущее было некомфортным для работы.

Я не сказал «для тебя». Но мы оба поняли.

Она села, разложила свои бумаги. И в этот раз она не щурилась. Она даже, кажется, расслабила плечи на полмиллиметра. А потом поймала себя на этом, снова выпрямилась и уткнулась в отчёты с удвоенной агрессией.

Но семя было посажено.

Я продолжил. Я запоминал всё. Что она отодвигает образцы ткани с синтетикой, но надолго задерживается на натуральной шерсти и шёлке. Что в её голосе проскальзывает азарт, когда речь заходит о сложных инженерных решениях, и скука — когда о банальном выборе дверных ручек. Что она терпеть не может, когда кто-то перебивает её во время технического объяснения, но сама может двадцать минут разглагольствовать о «философии потока пространства».

Я не давал советов. Не пытался угодить в чём-то значительном. Я просто… учитывал. И позволял ей это видеть.

Реакция была лучше, чем я мог надеяться. Её холодность не растаяла. Она стала… хрупкой. Как тонкий лёд, под которым бурлит вода. Её сарказм стал острее, язвительнее, но в нём появилась нотка чего-то личного, почти отчаянного. Раньше она колола, потому что это была её стратегия. Теперь она колола, потому что, казалось, пыталась оттолкнуть что-то, что подбиралось слишком близко.

Однажды, после особенно изнурительного дня, когда она трижды меняла решение по материалу подоконников, а я безропотно ездил за новыми образцами, мы остались одни на закате. Она стояла, глядя на постепенно темнеющую долину, её профиль был резок и прекрасен на фоне багрового неба.

— Зачем вы это делаете? — вдруг спросила она тихо, не поворачиваясь.

— Делаю что? — переспросил я, подходя ближе, но оставляя дистанцию.

— Всё это. — Она махнула рукой, будто обнимая и стройплощадку, и наши бесконечные встречи, и термостаканы с кофе. — Вы позволяете мне помыкать собой. Терпите этот… цирк. Платите безумные деньги за прихоти. Зачем? Чтобы доказать, что можете?

Я посмотрел на неё. На прядь белых волос, выбившуюся из пучка и трепетавшую на ветру. На её сжатые губы.

— Чтобы доказать, что я серьёзен, — сказал я честно. — Этот дом… он важен для меня.

Она наконец повернула голову, и её взгляд в последних лучах солнца был таким же пронзительным, как и в ту ночь.

— Это не про дом, — прошептала она. — Это про что-то другое. И это пугает.

Она не ждала ответа. Собрав вещи, она быстро пошла к своей машине. Но в этот раз она не просто ушла. Она отступила. Поняв, что её оружие — раздражение — не работает, а моё — внимание — действует куда более эффективно.

Я смотрел, как её огни растворяются в сумерках, и чувствовал, как волк внутри тихо, довольно урчит. Она начала задавать вопросы. Настоящие вопросы. Не «почему вы выбрали этот камень», а «зачем вы это делаете».

Она всё ещё боролась. Но теперь она боролась не только со мной, как с навязчивым клиентом. Она начала бороться с тем странным, необъяснимым притяжением, что висело между нами с первой встречи. С тем, что её бесило и пугало одновременно.

Игра входила в самую интересную фазу.

Глава 20

Настя

Война нервов с Астаховым приняла характер странной, изматывающей рутины. Я бросала вызовы — он парировал вниманием. Я строила стены из сарказма — он подкапывался под них мелочами, которые почему-то запоминал. Это было невыносимо. Потому что в этой игре не было явного победителя и побеждённого. Был лишь постоянный, напряжённый пат, который съедал меня изнутри.

Именно в такой день, когда я особенно остро чувствовала эту беспомощную злость, на объект приехала она.

У нас как раз шла разгрузка первой партии тех самых швейцарских стеклопакетов — хрупких, невероятно дорогих коробок, за которыми я сама следила в оба глаза. Астахов стоял рядом, разговаривая с прорабом. Он делал вид, что погружён в разговор, но я чувствовала его взгляд на себе. Он всегда чувствовал, когда моё внимание ослабевало, и тут же заполнял пространство своим присутствием.

На дороге, ведущей к участку, показался ярко-алый кабриолет. Он подъехал с такой небрежной скоростью, что поднял облако пыли, осевшее на безупречной упаковке стекла. Я сдержала раздражённый вздох.

Из машины вышла женщина. Высокая, в идеально облегающих белых брюках и шелковой блузке, которая, несмотря на рабочий день в поле, оставалась безупречно белой. Длинные каштановые волосы, идеальный макияж, губы, подкрашенные в тот самый оттенок, который я в шутку называла «крик в пустоту». Она излучала уверенность, граничащую с высокомерием. И она шла прямо к Астахову, широко улыбаясь.

— Никит! Вот где ты пропадаешь! — её голос был звонким, нарочито радостным. Она обняла его за шею, целуя в щеку, будто они не виделись сто лет.

Астахов не отстранился, но и не ответил на объятия. Его тело стало немного напряжённым. Он снял её руку со своего плеча, но сделал это мягко, без грубости.

— Марина. Ты здесь как?

— Соскучилась! Звонишь всё реже, — надула она губки, игриво толкнув его плечом. Потом её взгляд, блуждавший по стройплощадке, упал на меня. Улыбка не исчезла, но в её глазах что-то мгновенно изменилось. Стало холоднее, оценивающе. — Ой, а это кто? Неужели твой знаменитый архитектор?

Она подошла ближе, обдавая меня волнами дорогого, тяжёлого парфюма, который перебивал все остальные запахи.

— Анастасия Северцева, дизайнер проекта, — сказала я ровным тоном, не протягивая руки.

— Северцева… — она протянула, словно пробуя фамилию. — Никогда не слышала. Никит, ты и правда нанял какую-то… девочку-выскочку на такой серьёзный объект? — Она повернулась к нему, делая большие глаза. — Дорогой, ты же знаешь, как это важно. Может, лучше позвать проверенных людей? Я же тебе говорила про студию Артемия…

Её слова были обращены к нему, но предназначались мне. Укол. Публичный, рассчитанный на то, чтобы поставить