Добиться недотрогу - Екатерина Мордвинцева

Я накинул на себя непромокаемый плащ, протянул ей второй. Мы выбежали под ливень и, спотыкаясь о размокшие доски и лужи, добрались до бетонного коробка будущего дома.

Внутри было, как она и говорила, холодно, сыро и пусто. Эхо гулко отдавалось от голых стен, запах бетона и свежей древесины смешивался с запахом дождя, врывавшегося в дверные и оконные проёмы, затянутые плёнкой. Но было просторно. И, что важнее, — только мы двое.

Я поставил фонари на импровизированный стол из паллет — один направил в потолок, рассеивая свет, другой оставил у ног, создавая островок теплого жёлтого света в серой мгле. Шум дождя на крыше был оглушительным, но он же создавал странное, интимное ощущение уединения.

Она стояла, съёжившись в своём плаще, и смотрела в чёрный прямоугольник будущего панорамного окна, за которым бушевала стихия. Она казалась такой маленькой и потерянной в этом огромном, пустом пространстве, которое однажды должно было стать домом по её чертежам.

— Сядьте, — сказал я, снимая плащ и стряхивая воду. — Стоять от этого не потеплеет.

Она медленно опустилась на ящик с инструментами напротив, всё так же закутанная. Я сел на другой, на расстоянии. Не слишком близко, чтобы не спугнуть. Не слишком далеко, чтобы не потерять в полумраке.

Минуты две мы просто молчали, слушая рев дождя. Волк внутри успокоился, принюхиваясь к её запаху — фиалок, мокрой шерсти и того неповторимого, чистого оттенка, что был только её. Здесь, вдали от кофе, духов и стройматериалов, он чувствовался острее.

— Вы не боитесь, что всё размоет? — вдруг спросила она, не глядя на меня.

— Фундамент залит с запасом прочности. А грунт… что поделать, риск такого участка. Зато вид.

Она кивнула, и в этом кивке было что-то уставшее. Не физически. Душевно.

— Вы всегда так спокойны? Даже когда всё идёт не по плану?

Вопрос был неожиданным. Не о смете, не о материалах. Обо мне.

— Не всегда, — честно ответил я. — Но я научился отличать катастрофы от временных неудобств. Это — неудобство.

Она фыркнула, и в этом звуке впервые не было сарказма. Была… усталая ирония.

— Для вас, может быть. Для меня сорванная встреча — это проблема.

— Работа — это не вся жизнь, Анастасия. Хотя, глядя на вас, можно подумать иначе.

Она наконец посмотрела на меня. В свете фонаря её глаза казались огромными и очень тёмными.

— А что ещё есть? — её голос прозвучал тихо, почти беззвучно под шум дождя. Она не ждала ответа. Это был риторический вопрос, заданный самой себе.

— Друзья. Семья. Хобби, — перечислил я, наблюдая за её лицом.

Её губы искривились в подобии улыбки, но в ней не было радости.

— Друзья разъезжаются по другим городам. Семьи у меня нет. А хобби… — она махнула рукой вокруг, — вот оно. Построить чей-то идеальный дом.

В её словах была горечь, которую она обычно прятала за холодом. Это была первая трещина. Маленькая, но настоящая.

— Почему нет семьи? — спросил я мягко, стараясь, чтобы вопрос прозвучал не как допрос, а как естественное продолжение разговора.

Она замолчала надолго. Я думал, она не ответит. Но, видимо, изоляция, шум дождя и общая беспомощность перед стихией сделали своё дело.

— Родители погибли, когда мне было восемь. Бабушка — через год, — сказала она ровно, как будто зачитывала справку. — Детский дом. Потом учёба, работа. Вот и вся биография.

Ни тени жалости к себе. Ни намёка на то, чтобы это звучало как трагедия. Констатация факта. И от этого было в тысячу раз больнее её слушать.

— Сложно было? — спросил я, хотя знал ответ.

Она пожала плечами.

— Не сложнее, чем другим. Просто нужно было быть сильнее. Быстрее. Упрямее. Чтобы вырваться. Чтобы доказать, что ты что-то стоишь не благодаря, а вопреки.

«Вопреки». Это слово, произнесённое ею, объясняло всё. Её упрямство. Её холодность. Её яростную защиту своей профессиональной территории. Это была не просто работа. Это был её щит, её меч, её завоеванная ценой неимоверных усилий крепость. И я вломился в неё, как варвар.

Я не сказал «мне жаль». Эти слова осквернили бы её борьбу.

— Вы построили себя сами, — сказал я вместо этого. — Это достойно уважения. Большего, чем построить дом.

Она снова резко посмотрела на меня, как будто проверяя, не насмехаюсь ли я. Увидев в моих глазах только серьёзность, она отвела взгляд.

— Не строю иллюзий. В вашем мире уважают только результат и связи. У меня пока только одно из этого есть.

— А что насчёт второго? — спросил я. — Связей?

Она горько рассмеялась, коротко и сухо.

— Вы видели мои «связи». Петр Демидыч, который продаст кого угодно за хороший контракт. И всё.

В её голосе не было обиды на Коршунова. Было презрение. И снова — усталость.

Мы снова замолчали. Но теперь тишина была другой. Не враждебной, а… насыщенной. Она открыла крошечную щель в своей броне, и через неё пробился луч её настоящей, не приукрашенной жизни. И этот луч был одиноким и сильным, как луч фонаря в темноте.

— А у вас? — вдруг спросила она, нарушая молчание. — Семья, друзья… Всё это есть?

Вопрос был вызовом. «А ну-ка, богач, покажи, что у тебя там, кроме денег и власти».

— Семья… своеобразная, — ответил я, выбирая слова. — Есть люди, которых я считаю братьями. Есть те, за кого я в ответе. Но это не та семья, о которой, наверное, думаете вы. Это скорее… племя.

Она внимательно слушала, её взгляд стал аналитическим.

— Бизнес-партнёры?

— Что-то вроде того. Но глубже. Мы связаны не только контрактами.

Она кивнула, как будто что-то для себя решив.

— Значит, вы не одиноки. Вам проще.

— Одиночество — это не про отсутствие людей вокруг, — сказал я, глядя прямо на неё. — Это про отсутствие того, кто понимает. Кто чувствует то же, что и ты.

Она замерла. Наши взгляды встретились в полутьме, и на этот раз она не отвела глаз сразу. Она смотрела, будто пытаясь разглядеть что-то в моих словах, в моём лице, что-то помимо клиента, маньяка, богача.

И в этот миг расстояние между нашими ящиками перестало быть метражом. Оно стало чем-то эфемерным, почти исчезнувшим. Мы были просто два человека, застигнутые непогодой в пустом доме, с обнажёнными, неприкрытыми профессиональными масками душами.

Внезапно она содрогнулась от холода и потянула плащ плотнее.

— Боюсь, мы тут замёрзнем, если будем философствовать, — сказала она, и её голос снова приобрёл лёгкую, защитную резкость. Но она уже не была той ледяной статуей.

— Согласен, — я поднялся. — Дам знак прорабу, чтобы приготовил хоть какой-то чай в бытовке.

Я протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она посмотрела